Серия:   Жизнь Обыкновенных Людей в Замечательное Время

_______________________________________________________________

 

 

 

 

 

 

И. Снин

 

 

 

 

Котлета  по  имени  Жизнь

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                       

 

 

 

 

Москва,  1996,   изд-во    АДС - ACHINEA

 

 

 

 

 

 

 

С-нин И. М.    Котлета по имени Жизнь. — Москва: АДС-ACHINEA, 1996. — 44 с.

 

 

 

             В книгу вошли давние и не очень давние произведения И. С-нина, широко известного в узких кругах специалистов по проблемам оптимального выбора (секретарши), многорукого бандитизма и разделению струй. Созданные им запоминающиеся образы “отличника Ронина”,  “куриной лапы Пресмана”   достойно встали в одном ряду с “майором Прониным”, “рукой Марадоны”,  и зажили самостоятельной  (и неплохой!) жизнью.

             Вынужденный в последние годы зарабатывать на жизнь тяжким трудом профессора математики в одном из захолустий Нового Света, С-нин до сих пор продолжает (и, надеемся, будет продолжать) радовать своих многочисленных читателей, почитателей и перечитателей новыми яркими произведениями.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Издание осуществлено за счет средств, сил и здоровья автора, издателя, компьютера, принтера  и прочих аксессуаров.

 

 

 

©  Издательство  АДС - ACHINEA, 1996 г.

©   Перевод с русского на английский и обратно автора, 1996 г.

Посвящается Наташе С-ниной[*]

 

 

 

 

 

 

 

 

Вместо Предисловия

 

         

          Шесть рас­ска­зов, ле­жа­щие пе­ред ва­ми, бы­ли на­пи­са­ны в на­ча­ле 80-х го­дов (на­ше­го Ха-Ха ве­ка) и бы­ли пред­на­зна­че­ны для уст­но­го чте­ния, что я из­ред­ка и про­де­лы­вал в кру­гу дру­зей или хо­ро­ших зна­ко­мых. Сей­час, в 1995, я до­пи­сал “Про­гул­ку Да­ле­ко”, а в ос­таль­ных про­сто рас­ста­вил по­боль­ше за­пя­тых и аб­за­цев, пы­та­ясь на­мек­нуть, что мно­го­чис­лен­ные пау­зы при чте­нии вслух де­ла­ли рас­ска­зы го­раз­до ин­те­рес­нее, чем они кажутся написанными на бумаге.

 

 

                                                                         И. М. С.

 

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ИСААКА МИХАЙЛОВИЧА С-НИНА В ВОСЬМИ КОСТЮМАХ, ДВУХ ПИДЖАКАХ И ЧЕТЫРЕХ ДРУГИХ ПРЕДМЕТАХ ВЕРХНЕЙ ОДЕЖДЫ, РАССКАЗАННАЯ ИМ САМИМ

 

 

 

Что слава - яркая заплата

на ветхом рубище певца.

А. С. Пушкин

 

 

Небольшое предуведомление читателям, почему автор написал свою историю так, а не иначе

 

 

          На­бро­сать не­боль­шие ав­то­био­гра­фи­че­ские за­ри­сов­ки мне хо­те­лось дав­но, но, во-пер­вых, все не­до­суг, а, во-вто­рых, бо­ял­ся сов­рать, что час­то бы­ва­ет, ко­гда лю­ди пи­шут о се­бе. А я с го­да­ми стал пло­хо пе­ре­но­сить вра­нье, и в пер­вую оче­редь соб­ст­вен­ное. При мо­ей же фор­ме из­ло­же­ния я бу­ду опи­рать­ся на та­кие фак­ты био­гра­фии, боль­шин­ст­во из ко­то­рых до сих пор мож­но по­щу­пать ру­ка­ми. Со­гла­си­тесь, что это при­да­ет рас­ска­зу осо­бую дос­то­вер­ность. И, на­ко­нец, пе­ре­чти­те эпи­граф. У ге­ни­ев слу­чай­ных ме­та­фор не бы­ва­ет.

 

 

 

По­свя­щаю эти за­пис­ки мо­им ро­ди­те­лям — Ека­те­ри­не Пав­лов­не З-вой и Ми­хаи­лу Яков­ле­ви­чу С-нину, сво­им не­лег­ким тру­дом оп­ла­тив­шим боль­шин­ст­во при­ве­ден­ных ни­же фак­тов мо­ей био­гра­фии

 

 

 

 

 

 

 

Пролог

 

Костюмчик 1.  Красный, бархатный

 

          Со­рок шес­той, а мо­жет быть и со­рок седь­мой год. В раз­го­во­рах взрос­лых мель­ка­ет сло­во “тро­фей­ный”. Ча­ще все­го тро­фей­ны­ми бы­ва­ют ча­си­ки, но пом­ню, что ви­дел и тро­фей­ный пла­тя­ной шкаф. Дя­дя по­да­рил мо­им ро­ди­те­лям тро­фей­ный от­рез. Из не­го сши­ли бар­хат­ный кос­тюм­чик. Бар­хат — алый и очень мяг­кий. Ес­ли его по­гла­дить, ров­ный алый цвет рас­па­да­ет­ся на не­сколь­ко от­тен­ков, от се­реб­ри­сто-крас­но­го до тем­но­го, ноч­но­го. Ко­рот­кие, до ко­лен шта­ниш­ки с бре­тель­ка­ми, кур­точ­ка с боль­ши­ми бе­лы­ми пу­го­ви­ца­ми, ши­ро­ким во­рот­ни­ком и под­клад­ны­ми пле­чи­ка­ми. Кос­тюм­чик на­де­вал­ся по празд­ни­кам, на дни ро­ж­де­ния и по при­хо­ду гос­тей. Все это бы­ва­ет не так уж час­то. Я вы­рос из не­го, а он и не ис­тре­пал­ся. Че­рез три­дцать с лиш­ним лет он был с тор­же­ст­вом вы­нут из еще бо­лее ста­ро­го че­мо­да­на и при­ме­рен на мое­го стар­ше­го сы­на, Кос­тю. Но, хо­тя ба­буш­ка Ус­ти­нья и вос­кли­ца­ла, вспле­ски­вая ру­ка­ми, “Ну, вы­ли­тый прынц!", кос­тюм­чик Кос­те не по­нра­вил­ся и но­сить его он ре­ши­тель­но от­ка­зал­ся. На­вер­ное, ин­туи­тив­но по­чув­ст­во­вал, что в семи­де­ся­тые го­ды костюмчики из тро­фей­ного бархата не в мо­де.

 

 

 

 

Костюмчик  2. Коричневый, с карманчиками

 

          Мой вто­рой кос­тюм­чик то­же прие­хал из Гер­ма­нии. Его при­вез па­пин при­ятель — М-­чен­ко. Кос­тюм­чик по­тряс мое во­об­ра­же­ние. Мне ска­за­ли, что он сде­лан из бу­ро­го уг­ля! Он и цве­том был не­мно­го ко­рич­не­вый, но глав­ное — не мял­ся. Я да­же де­мон­ст­ри­ро­вал это близ­ким друзь­ям. Возь­мешь по­лу, пом­нешь ее, пом­нешь, от­пус­тишь и она сно­ва как вы­гла­жен­ная. Но, мо­жет быть, са­мое глав­ное, это был уже не кос­тюм­чик, а на­стоя­щий муж­ской кос­тюм. С внут­рен­ней сто­ро­ны пид­жа­ка с за­ме­ча­тель­ной шел­ко­вис­той под­клад­кой бы­ло два ма­лень­ких кар­ман­чи­ка, как у взрос­лых. Брю­ки длин­ные, со стрел­кой, не на бре­тель­ках или по­мо­чах, а на под­тяж­ках (а ка­кой му­зы­кой воз­му­жа­ния зву­чал этот ряд — бре­тель­ки, по­мо­чи, под­тяж­ки), так вот, брю­ки то­же бы­ли все в кар­ман­чи­ках. В этом кос­тю­ме про­шло (по празд­нич­ным дням, ра­зу­ме­ет­ся) все мое дет­ст­во, от­ро­че­ст­во и не­ма­лая часть юно­сти. Сно­сить его я не ус­пел и хо­тя рос очень мед­лен­но, все-та­ки и из не­го вы­рос. Это был один из мо­их луч­ших кос­тю­мов. Да­же жал­ко, что в нем я не же­нил­ся.

 

 

 

Отступление 1.  Бушлат

 

          При­шла по­ра ид­ти в пер­вый класс. А что на­деть? В эпо­хе бы­ло ка­кое-то ша­та­ние. С од­ной сто­ро­ны, бед­ность по­сле­во­ен­ная, оде­вать осо­бен­но не­че­го. Да и что соб­ст­вен­но долж­ны оде­вать со­вет­ские школь­ни­ки в шко­лу? Это сей­час от­вет сам на язык про­сит­ся — фор­му, а то­гда не про­сил­ся. Ведь не фу­раж­ку же с око­лы­шем, как ка­кие-ни­будь ка­де­ты до ре­во­лю­ции. А с дру­гой сто­ро­ны, руль го­су­дар­ст­вен­но­го ко­раб­ля по­сле вой­ны не­мно­го по­вер­нул­ся. Сло­во “кос­мо­по­лит” ста­ло очень ру­га­тель­ным. (За­од­но ис­чез­ло сло­во “ко­мин­терн”.) Как раз в это вре­мя вы­яс­ни­лось и мы по­том учи­ли в шко­ле, что в Рос­сии по­ехал пер­вый па­ро­воз, по­ле­тел пер­вый са­мо­лет, впер­вые за­го­во­ри­ло ра­дио, впер­вые вы­рос­ли яб­ло­ни с боль­ши­ми ми­чу­рин­ски­ми яб­ло­ка­ми, и вообще труд­но бы­ло ска­зать, что, соб­ст­вен­но, от­кры­ли не у нас. Наш Вождь был са­мый муд­рый, а ведь мно­гие стра­ны во­об­ще не смогли найти Во­ж­дей. Сни­же­ние цен бы­ло ка­ж­дый год, и очень мно­го лю­дей (и не толь­ко во­ен­ных) но­си­ло фор­му. И вот в воз­ду­хе поя­ви­лось ка­кое-то ду­но­ве­ние, что с но­во­го учеб­но­го го­да школь­ни­ки то­же бу­дут но­сить фор­му, как в ста­рой гим­на­зии. Но по­ста­нов­ле­ния ни­ка­ко­го не бы­ло, а глав­ное, ни­че­го по­хо­же­го и не про­да­ва­лось. Ро­ди­те­ли ду­ма­ли, со­ве­то­ва­лись ме­ж­ду со­бой и ши­ли и по­ку­па­ли, что мог­ли. Ма­ма ку­пи­ла мне не­что по­хо­жее на ки­тель, толь­ко очень ма­лень­кий и тем­но-си­не­го цве­та. Я сна­ча­ла ска­зал, что но­сить не бу­ду, так как это ни­кто не но­сит, но ро­ди­те­ли очень лов­ко на­шлись. Они ска­за­ли, что это буш­лат, мор­ской буш­лат. Я сна­ча­ла по­сом­не­вал­ся, по­то­му что на мат­ро­сах та­ких не ви­дел, но на­дел. В шко­ле тем вре­ме­нем со­стоя­лось ро­ди­тель­ское со­б­ра­ние. На нем ска­за­ли что фор­му нуж­но сшить са­мим, чер­ную, с гим­на­стер­кой, а не с ки­те­лем (что­бы все-та­ки не по­хо­дить на гим­на­зи­стов). Ма­ма так и сде­ла­ла, а ки­тель-буш­лат вер­но про­слу­жил мне все мое дет­ст­во в на­шем дво­ре. Ино­гда ре­бя­та ме­ня спра­ши­ва­ли, что на мне на­де­то, и я спо­кой­но и уве­рен­но объ­яс­нял, что это буш­лат, но не мат­рос­ский, а боц­ман­ский.

 

 

 

 

Костюм  3.  Неудачный

 

          Род­ст­вен­ни­ков у ме­ня все­гда бы­ло мно­го. Боль­шин­ст­во из них, сла­ва бо­гу, жи­вы и сей­час и все за­слу­жи­ва­ют от­дель­но­го рас­ска­за. Но к кос­тю­му  3 пря­мое от­но­ше­ние име­ет толь­ко один — по­кой­ный муж мо­ей род­ной те­ти Ню­ры,  И...ль М...о­вич. Жи­ли они не­по­да­ле­ку от на­шей 2-ой Ме­щан­ской, ря­дом с Труб­ной. Мы ино­гда хо­ди­ли к ним в гос­ти пеш­ком, че­рез Кол­хоз­ную пло­щадь. Ка­ж­дый раз, по­ка­зы­вая на пло­щадь, взрос­лые объ­яс­ня­ли, вид­но это им креп­ко за­пом­ни­лось, что рань­ше здесь был гро­мад­ный ры­нок - тол­куч­ка, Су­ха­рев­ка, а еще рань­ше, но то­же в со­вет­ское вре­мя, стоя­ла Су­ха­рев­ская баш­ня, ко­то­рую по­том снес­ли, по­то­му что она ме­ша­ла улич­но­му дви­же­нию. Кста­ти, сей­час ее со­би­ра­ют­ся вос­ста­нав­ли­вать - по фо­то­гра­фи­ям на­ча­ла ве­ка. Мне нра­ви­лась ширь ас­фаль­та на спус­ке от Кол­хоз­ной к “Фо­ру­му” (мы все­гда го­во­ри­ли Фо­рум, а что та­кое фо­рум и во­об­ще не зна­ли), но смут­но я чув­ст­во­вал, что ко­гда здесь стоя­ла баш­ня, а во­круг бы­ла шум­ная тол­куч­ка, то бы­ло ве­се­лее и бы­ло жаль, что я ни­ко­гда это­го не уви­жу. Впро­чем, эта мысль от­но­си­лась к тем ту­ман­ным дви­же­ни­ям дет­ской ду­ши, ко­то­рые на­стоя­щи­ми мыс­ля­ми да­же и не ста­ли, но ко­то­рые по­том, по про­ше­ст­вии мно­гих лет, я при­знал за мыс­ли и до­воль­но не­глу­пые. А глав­ное, в от­ли­чие от взрос­лых мыс­лей, это бы­ли  м о и  мыс­ли, при­шед­шие из глу­би­ны мое­го дет­ско­го су­ще­ст­ва. (Ес­ли у ме­ня сно­ва вы­бе­рет­ся вре­мя, я рас­ска­жу о них в дру­гой час­ти сво­их ме­муа­ров под на­зва­ни­ем “Про­зре­ния дет­ст­ва или о не­ко­то­рых та­ин­ст­вен­ных яв­ле­ни­ях дет­ской пси­хи­ки”. Здесь же для при­ме­ра я упо­мя­ну толь­ко о том стран­ном спи­ске ге­не­ра­лис­си­му­сов то­го вре­ме­ни, ко­то­рый я со­ста­вил (к сча­стью, в уме) в ре­зуль­та­те без­дум­но­го чте­ния жур­на­ла “Кро­ко­дил”. Кро­ме на­ше­го Во­ж­дя, в не­го во­шли Фран­ко, Чан-Кай-Ши, Ли Сын Ман, Тру­хи­льо и кто-то еще, та­кой же. Да­же на ре­бен­ка этот спи­сок на­ве­вал стран­ные вы­во­ды.)

          Но вер­нем­ся к кос­тю­му 3. И...ль М...о­вич ра­бо­тал в Уни­вер­ма­ге, в от­де­ле го­то­во­го пла­тья и за­ни­мал там не­боль­шой пост, что-то вро­де за­ве­дую­ще­го сек­ци­ей. Его там очень це­ни­ли, по­то­му что в от­ли­чие от дру­гих про­дав­цов, он стал про­дав­цом еще не то до ре­во­лю­ции, не то при НЭ­Пе. Во­об­ще об­лик И...­ля М...о­ви­ча с его круп­ным, не­су­ет­ли­вым ли­цом, с до­б­ры­ми ин­тел­ли­гент­ны­ми ма­не­ра­ми, пло­хо вя­зал­ся с об­ли­ком тех про­дав­цов, ко­то­рых я ви­дел в ма­га­зи­нах. Бы­ло яс­но, что рань­ше, в те да­ле­кие вре­ме­на, про­фес­сия про­дав­ца бы­ла чем-то со­всем дру­гим, чем сей­час.

          Боль­шие по­куп­ки то­гда де­ла­лись ред­ко и уж ес­ли кто-то из С-ниных по­ку­пал кос­тюм, то шел обыч­но к И...­лю М...о­ви­чу. Это бы­ло что-то вро­де фир­мен­ной га­ран­тии. Кос­тюм не “ос­тав­лял­ся” и не про­да­вал­ся из-под по­лы, про­сто И...ль М...о­вич со­об­щал, ко­гда бу­дет за­воз и по­мо­гал его вы­би­рать. Но, тем не ме­нее, по­че­му-то мой кос­тюм 3 ока­зал­ся не­удач­ным. Он то­же был им­порт­ным, это шло в плюс, но ка­ко­го-то уны­ло­го цве­та, не­что вро­де се­ро­зе­ле­но­го с туск­лы­ми си­не­ва­ты­ми про­блес­ка­ми и ужас­но су­ту­лым пид­жа­ком. А ведь я, из-за сво­его ма­лень­ко­го рос­та, дер­жал­ся очень пря­мо и в ито­ге пид­жак на мне то­пор­щил­ся, а грудь все рав­но ка­за­лась впа­лой. Так нам с ма­мой сра­зу и по­ка­за­лось, что кос­тюм не очень хо­ро­ший (о срав­не­нии с кос­тю­мом 2 да­же не хо­чет­ся го­во­рить). Но ма­гия фир­мы бы­ла столь мо­гу­чей, что ос­па­ри­вать дя­ди­но мне­ние мы не ре­ши­лись. Да и то ска­зать, дру­гие кос­тю­мы в ма­га­зи­не, на­вер­ное, бы­ли еще ху­же, а мо­жет их и во­все не бы­ло, я не пом­ню. Кос­тюм про­слу­жил мне очень дол­го, сна­ча­ла один, а по­том вме­сте с кос­тю­мом  4, стар­шие клас­сы, поч­ти весь ин­сти­тут и кон­чил свои дни, как и боль­шин­ст­во дру­гих, в га­ра­же, где брю­ки от не­го мож­но уви­деть и сей­час.

 

 

Костюм  4.  Серый

 

          Ку­п­лен в де­вя­том или де­ся­том клас­се. Это был хо­ро­ший кос­тюм, на­стоя­щий вер­ный то­ва­рищ. Свет­ло-се­рый, а се­рый — мой лю­би­мый цвет, а глав­ное, в нем я про­вел очень подъ­ем­ные го­да мо­ей жиз­ни. Он опять та­ки был им­порт­ный, ка­жет­ся, че­хо­сло­вац­кий, очень круп­ной фак­ту­ры, так что на нем хо­ро­шо бы­ли вид­ны нит­ки и це­лые узел­ки. Де­ше­вый, но из лю­би­мых. Грудь и пле­чи бы­ли ши­ро­ко­ва­ты, но имен­но в нем на олим­пиа­де в де­ся­том клас­се я по­лу­чил тре­тью пре­мию и са­мо со­бою оп­ре­де­ли­лось, что по­сту­пать я бу­ду на мех­мат. В нем я и по­сту­пил.

 

 

 

 

Отступление 2. Гутенов клетчатый пиджак

 

          Не знаю по­че­му, но 1 сен­тяб­ря 1960 го­да, ко­гда пер­вый раз я дол­жен был сту­ден­том ид­ти в уни­вер­си­тет, мне не­че­го бы­ло на­деть. На­вер­ное пид­жа­ки от кос­тю­мов 3 и 4 ос­та­лись на да­че. А, мо­жет быть, я но­че­вал у Гу­те­на - так на­зы­ва­ли мое­го близ­ко­го дру­га, Ви­тю Г-­ра. В об­щем, я по­шел в МГУ в Гу­те­но­вом пид­жа­ке. Он был мне ве­лик, в круп­ную тем­ную клет­ку, до­воль­но мя­тый. К не­му впол­не по­до­шли мои длин­ные рас­тре­пан­ные во­ло­сы, ред­кие, свет­лые, не­бри­тые с де­ся­то­го клас­са уси­ки, и гла­за, го­ря­щие от вос­тор­га но­вых впе­чат­ле­ний. И вот мы се­ли слу­шать всту­пи­тель­ную лек­цию в боль­шую уни­вер­си­тет­скую ау­ди­то­рию — 02. А сколь­ко мы по­том про­слу­ша­ли в ней лек­ций! В пе­ре­ры­ве ко мне по­до­шел, без­ус­лов­но при­вле­чен­ный Гу­те­но­вым пид­жа­ком, кор­рес­пон­дент мех­мат­ской стен­ной га­зе­ты и за­дал стан­дарт­ный во­прос: Что боль­ше все­го по­нра­ви­лось вам на мех­ма­те в пер­вый день? Я не за­ду­мы­ва­ясь от­ве­тил “то, что я сю­да по­пал”. Он щелк­нул ка­ме­рой и че­рез не­де­лю на сте­не 14-го эта­жа в стен­ной га­зе­те сре­ди про­че­го мож­но бы­ло уви­деть и боль­шое фо­то с мо­ей до­воль­но бе­зум­ной в по­ло­бо­ро­та ро­жей, круп­ную клет­ку Гу­те­но­ва пид­жа­ка и под­пись с во­про­сом и мо­им от­ве­том.

          Хо­тя на пьян­ках у Гу­те­на, ко­то­рые на пер­вом кур­се бы­ли у нас по суб­бо­там до­воль­но ре­гу­ляр­ным де­лом, по­ка он не же­нил­ся, я час­то на­де­вал его клет­ча­тый пид­жак, сю­да он по­пал лишь за вос­по­ми­на­ние о пер­вом мех­мат­ском дне.

 

 

 

Отступление 3. Китайский ватник

 

          Как ни стран­но, но в свои сту­ден­че­ские го­ды я обо­шел­ся кос­тю­ма­ми  3 и 4. При­чи­ной это­му от­нюдь не ску­пость мо­их ро­ди­те­лей. Они не ба­ло­ва­ли ме­ня, но я не пом­ню в сво­ей жиз­ни слу­чая, что­бы я про­сил у сво­их ро­ди­те­лей на что-то де­нег, а они мне не да­ва­ли, а на­обо­рот, бы­ло и не один раз! Де­ло в том, что хо­ро­шо оде­вать­ся я не умел, не лю­бил и да­же счи­тал за­зор­ным. Счи­тал, что хо­рош и так. Глу­по, ко­неч­но, глу­по. Но вер­нем­ся к де­лу. По­сле пер­во­го кур­са мы по­еха­ли на це­ли­ну. Пе­ред са­мым отъ­ез­дом за­шли с ма­мой в ма­га­зин и ма­ма ку­пи­ла мне ки­тай­ский ват­ник “Друж­ба” (под­ра­зу­ме­ва­лось, что с на­ми. А мо­жет быть это толь­ко мы под­ра­зу­ме­ва­ли? Кста­ти, сей­час на та­ких яр­лыч­ках сло­во “друж­ба” на­пи­са­но по-анг­лий­ски). Ки­тай­ский ват­ник со­всем не по­хож на на­ши, рос­сий­ские, с тол­сты­ми про­ши­ты­ми по­ло­са­ми. Этот — глад­кий, тем­но-си­ний, с ма­лень­ким ме­хо­вым во­рот­ни­ком. Он хо­ро­шо по­слу­жил мне и на це­ли­не и по­том во мно­гих по­хо­дах. Зи­мой по­сле це­ли­ны я стал но­сить его в МГУ как зим­нее паль­то. С гор­до­стью я встре­тил и по­том рас­ска­зы­вал сво­им друзь­ям два эпи­зо­да. При­хо­жу ут­ром в уни­вер­си­тет с глав­но­го вхо­да, а обыч­но с клуб­но­го, гар­де­роб­щи­ца мне го­во­рит: “Ра­бо­чие у нас вни­зу раз­де­ва­ют­ся”. Вто­рой — встре­чаю по до­ро­ге Та­ню К. (на сту­ден­че­ских ка­ни­ку­лах я за ней в до­ме от­ды­ха при­уда­рял). Она смот­рит на ме­ня и го­во­рит: “У те­бя что, суб­бот­ник се­го­дня?” Ват­ник этот в бое­вом строю. Кто со мной осе­нью в сов­хоз по­едет, мо­жет на не­го по­смот­реть.

 

 

 

Отступление  4.  Зимнее пальто с каракулевым воротником

 

          Эта моя гор­ды­ня, на­вер­ное, и при­ве­ла к то­му, что ро­ди­те­ли на­ду­ма­ли одеть ме­ня в хо­ро­шее зим­нее паль­то. У Гос­пла­на есть свое ате­лье, по­ми­мо мно­го­го про­че­го сво­его. Ма­ме да­ли та­лон на по­шив паль­то и она при­ве­ла ме­ня в ате­лье на Спар­та­ков­ку, с ко­то­рой мы все­гда в пио­нер­ский ла­герь на ав­то­бу­сах уез­жа­ли. Из длин­но­го ря­да ви­ся­щих об­раз­цов вы­бра­ли се­рый, мяг­кий и бла­го­род­ный драп. (Сло­во-то ка­кое бур­жу­аз­ное.) Ста­ли вы­би­рать по­крой. Ма­ма и за­крой­щик тя­ну­ли ме­ня в стро­гую клас­си­че­скую фор­му и за­тя­ну­ли. Еще я пы­тал­ся от­спо­рить фа­сон и ши­ри­ну ка­ра­ку­ле­во­го во­рот­ни­ка. (Это уже по­сле то­го, как ме­ня на ка­ра­куль уго­во­ри­ли.) Я хо­тел по­уже, по-мо­ло­деж­но­му. У ме­ня бы­ло та­кое пред­став­ле­ние о мо­ло­деж­ном. Нет, с ма­мой мо­ей труд­но спо­рить. Сдал­ся. И вот уже два­дцать зим я но­шу это паль­то и на­до ска­зать, на нем дос­ти­га­ет­ся мак­си­мум мо­ей рес­пек­та­бель­но­сти. Ка­ра­куль не­мно­го вы­тер­ся, слег­ка про­ху­ди­лась под­клад­ка, но драп - это драп и в бли­жай­шую зи­му вы мо­же­те на не­го по­лю­бо­вать­ся.

 

 

Костюм  5.  Летний, пижонский

 

          Мои не­ле­пые пред­став­ле­ния о мо­де мне пол­но­стью уда­лось реа­ли­зо­вать на вто­ром и до сих пор по­след­нем из­де­лии, сши­том для ме­ня в ате­лье. Па­пе то­же за­хо­те­лось вне­сти вклад в мой гар­де­роб и он при­вел ме­ня в ате­лье, где нам долж­ны бы­ли сшить по лет­не­му кос­тю­му из по­лот­на. Брю­ки как брю­ки, а пид­жак ка­кой? Мне по­ка­за­лось очень эле­гант­ным сде­лать его без во­рот­ни­ка, с вы­ре­зом, а от­ту­да что­бы смот­ре­ла ру­баш­ка с вы­со­ким стоя­чим во­рот­ни­ком. За­крой­щик и па­па дол­го уго­ва­ри­ва­ли ме­ня вы­брать дру­гой фа­сон, но я был не­пре­кло­нен, ме­ня еще жгла оби­да за ши­ро­кий ка­ра­ку­ле­вый во­рот­ник. Кос­тюм этот цел. Но­сил я его очень ма­ло. И да­же не из-за это­го ду­рац­ко­го от­сут­ст­вую­ще­го во­рот­ни­ка. Про­сто в жиз­ни ока­за­лось не так уж мно­го та­ких лет­них дней, что­бы но­сить этот пи­жон­ский лет­ний кос­тюм 5.

 

 

Костюм  6.  Свадебный

 

          Ко­неч­но, мой рас­сказ не пре­тен­ду­ет на пол­но­ту и не­пре­рыв­ность. Мно­гое из мо­ей жиз­ни ос­та­лось за бор­том мо­их кос­тю­мов. Я по­зна­ко­мил­ся с На­та­шей в шер­стя­ном сви­те­ре (лю­би­мом, до­мо­тка­ном, дос­тав­шем­ся мне от по­гиб­ше­го на фрон­те де­душ­ки, и ес­ли бы его не за­су­ну­ли один раз в сти­раль­ную ма­ши­ну, его бы и сей­час бы­ло бы не­стыд­но на­деть), уха­жи­вал за ней, к ужа­су ее ба­буш­ки, в ка­ких-то ков­бой­ках, но уж же­нить­ся ни в од­ном из кос­тю­мов 3, 4, 5 я ни­как не мог. По­это­му, по­дав за­яв­ле­ние в Загс и по­лу­чив та­лон­чик в са­лон для но­во­брач­ных, о чем в пас­пор­те бы­ла сде­ла­на ма­лень­кая, но впол­не раз­ли­чи­мая за­ви­туш­ка, мы по­шли по­ку­пать кос­тюм 6. Он ока­зал­ся, на­ря­ду с кос­тю­мом 2, вер­ши­ной мо­их кос­тю­мов. Гол­ланд­ский, сто­про­цент­но шер­стя­ной, тем­ный в не­боль­шую бла­го­род­ную клет­ку, с тре­мя внут­рен­ни­ми кар­ман­чи­ка­ми вер­ти­каль­но рас­по­ло­жен­ны­ми на ле­вой по­ле пид­жа­ка и од­ним на пра­вой, ук­ра­шен­ный фир­мен­ным зна­ком зо­ло­то­го льва. На­вер­ное, стои­ло но­сить его по­ча­ще, а не толь­ко по тор­же­ст­вен­ным слу­ча­ям. Он в хо­ро­шем со­стоя­нии и за­ни­ма­ет по­чет­ное ме­сто в на­шем пла­тя­ном шка­фу, но ши­ри­на и фор­ма брюк сде­ла­ли его в на­ши дни не­воз­мож­ным. Впро­чем, пид­жак от не­го мож­но уви­деть на мне по тор­же­ст­вен­ным дням и сей­час, осо­бен­но на по­хо­ро­нах.

 

 

Костюм  7. Темно-синий, рабочий

 

          Ку­п­лен в го­ды се­мей­ной жиз­ни. То­же им­порт­ный, че­хо­сло­вац­кий. В нем нет осо­бо­го ши­ку, но я к не­му при­вык и хо­дил в нем на ра­бо­ту. Под­клад­ка у пид­жа­ка про­тер­лась, но свер­ху ни­че­го. А вот брю­ки при­шли в та­кую не­год­ность, что я на­де­ваю их толь­ко в оче­редь за мо­ло­ком.

 

 

Пиджак  1. Немецкий, серый

 

          По­че­му-то я дол­го меч­тал о том, что­бы ку­пить от­дель­но пид­жак. Но ни­как не уда­ва­лось. Пид­жак 1 не­пло­хой, но это во­все не ис­пол­не­ние мо­ей меч­ты и да­же не ее эр­зац. Про­сто, что­бы кос­тю­мы 6 и 7 мень­ше тре­па­лись, часть жиз­нен­ных уда­ров этот пид­жак при­нял на се­бя. Сей­час я но­шу его толь­ко до­ма и все ре­же. За­то все ча­ще спит на нем на­ша со­ба­ка Бу­ня.

 

 

Костюм  8.  Летний, коричневый, для загранпоездки

 

          В по­за­прош­лом го­ду я впер­вые в жиз­ни по­ехал в за­гран­ко­ман­ди­ров­ку, в Бол­га­рию, на че­ты­ре дня, на сим­по­зи­ум по управ­ле­нию. По это­му слу­чаю мы с На­та­шей по­шли в ма­га­зин и ку­пи­ли мне по­лу­бо­тин­ки и свет­ло-ко­рич­не­вый им­порт­ный, чуть мне ма­ло­ва­тый кос­тюм. Он в строю и ле­том и ран­ней осе­нью уви­деть его со­всем не труд­но.

 

 

Пиджак  2.  Вельветовый

 

          Это ще­голь­ский пид­жа­чок. Ку­п­лен в про­шлом го­ду в за­гран­тур­по­езд­ке в Ру­мы­нии. Цвет — тем­но-зе­ле­ный, бо­лот­ный, ма­те­ри­ал — ки­тай­ский вель­вет. Да­же вос­по­ми­на­ние о встре­че с ни­щим ру­мын­ским кре­сть­я­ни­ном, ко­то­рый в за­пы­лен­ном вель­ве­то­вом пид­жа­ке вел ко­ня с те­ле­гой, не спо­соб­но ис­пор­тить мне удо­воль­ст­вия от об­ла­да­ния пид­жа­ком 2. Я охот­но на­де­ваю его в гос­ти и при­ни­мая гос­тей, час­то хо­жу в нем на ра­бо­ту. На встре­чах с од­но­класс­ни­ка­ми по­сле мно­гих лет раз­лу­ки, ка­ж­дый из них сра­зу ви­дит, что хо­тя от­лич­ник С-нин и не дос­тиг в жиз­ни осо­бых вер­шин, но в то же вре­мя, он не про­явил и столь не­за­уряд­ных ка­честв ха­рак­те­ра, та­кой че­ст­но­сти и по­ря­доч­но­сти, ко­то­рые при­ве­ли бы его на дно жиз­ни.

          На этом мое крат­кое жиз­не­опи­са­ние под­хо­дит к кон­цу. На­де­юсь, я не очень уто­мил сво­их чи­та­те­лей. Ко­неч­но, это не пол­ная ис­то­рия мо­ей жиз­ни. О сколь мно­гом я умол­чал! Вот хо­тя бы ру­баш­ки. Как при­ят­но хо­ло­ди­ли ко­жу хол­ще­вые, ноч­ные, в ко­то­рых ма­ма ук­ла­ды­ва­ла ме­ня спать, что­бы по­том при­сесть ря­дом со мной с тет­рад­кой не­мец­ко­го язы­ка, ко­то­рый она то­гда учи­ла. А пре­крас­ная чет­вер­ка вен­гер­ских клет­ча­тых ру­ба­шек, ку­п­лен­ных в ГУ­Ме по со­ве­ту мое­го ар­бит­ра эле­гант­но­сти Гу­те­на. Ведь в них про­шли все мои сту­ден­че­ские го­ды. Они сно­си­лись до ни­че­го и да­же штоп­ка и ла­та­нье мо­ей лю­би­мой ба­буш­ки не мог­ли спа­сти их. Пла­щи, курт­ки. О них, не­бла­го­дар­ный, я не ска­зал ни сло­ва. А ведь они слу­жи­ли ве­рой и прав­дой, им боль­ше все­го и дос­та­лось. Ниж­нее бе­лье. Ка­кой за­ме­ча­тель­ный ряд по­лу­чил­ся бы из всех сно­шен­ных мною тру­сов, на­чи­ная от са­ти­но­вых пио­нер­ла­гер­ных и кон­чая еги­пет­ски­ми, сто­про­цент­но хлоп­ча­то­бу­маж­ны­ми, ис­тин­но муж­ской кон­ст­рук­ции. Каль­со­ны. О них мож­но пи­сать са­гу. Май­ки, нос­ки. Бо­же, сколь­ко мож­но рас­ска­зать о нос­ках. Мо­жет быть, в них-то и за­клю­че­на под­лин­ная ле­то­пись ка­ж­дой жиз­ни. А дет­ские па­нам­ки, школь­ные фу­раж­ки, кеп­ки, зим­ние шап­ки и да­же оди­но­кая шля­па. Она, бед­ня­га, не при­жи­лась ко мне. До сих пор мне боль­но вспо­ми­нать бе­лую ма­ми­ну бе­рет­ку, упав­шую не­за­мет­но в во­ду и уто­нув­шую ко­гда я плыл на лод­ке по Иг­на­ли­не. Брю­ки. Это тру­дя­ги. О мно­гих из них я мог бы рас­ска­зать, но не­мно­гие по­ка­зать. И, на­ко­нец, сколь­ко сча­ст­ли­вых ми­нут сво­ей жиз­ни я про­вел го­лым. На­чи­ная с ку­па­нья в же­лез­ной ван­не, еще дол­гие го­ды хра­нив­шей­ся по­том у нас на да­че, и по­хо­дов в ба­ню с па­пой, и кон­чая взрос­лой се­мей­ной на­го­той.

          Да, жизнь прожить — не поле перейти!

 

Май 1981г., больница АН СССР, палата N 605.


КАЖДОМУ СВОЙ ШАНС

(маленький сценарий большого приключенческого фильма)

 

 

          По­смот­реть хо­ро­ший при­клю­чен­че­ский фильм мо­жет ка­ж­дый, но не ка­ж­дый мо­жет по­лу­чить от это­го то удо­воль­ст­вие, ко­то­рое он хо­чет по­лу­чить. Вам, не­глу­по­му, ин­тел­ли­гент­но­му че­ло­ве­ку кое-что ме­ша­ет. К при­ме­ру, вы смот­ри­те из­вест­ный аме­ри­кан­ский бое­вик “Пуш­ки На­ва­ро­не” с Гре­го­ри Пе­ком в глав­ной ро­ли. Груп­па анг­лий­ских ди­вер­сан­тов долж­на в ты­лу у нем­цев взо­рвать даль­но­бой­ную ба­та­рею, ме­шаю­щую про­хо­ду транс­пор­та со­юз­ни­ков где-то в Эгей­ском мо­ре. Уже че­рез два­дцать ми­нут по­сле на­ча­ла филь­ма Гре­го­ри Пек с рюк­за­ком за спи­ной ка­раб­ка­ет­ся по от­вес­ной ска­ле вы­со­той мет­ров в сто, у под­но­жья ко­то­рой толь­ко что вы­са­дил­ся с ры­бачь­ей шху­ны их ма­лень­кий от­ряд. И тут Гре­го­ри Пек ос­ту­па­ет­ся и по­ви­са­ет, слег­ка рас­ка­чи­ва­ясь на ве­рев­ке, при­вя­зан­ной к сталь­но­му крю­ку, вби­то­му в уз­кую тре­щи­ну. Пек изо всех сил пы­та­ет­ся под­тя­нуть­ся, что­бы най­ти опо­ру, а крюк пре­да­тель­ски по­ша­ты­ва­ет­ся, по­крях­ты­ва­ет и хо­чет вы­лез­ти со­всем.

          Весь ма­лень­кий ди­вер­си­он­ный от­ряд с за­ми­ра­ни­ем серд­ца сле­дит за их без­молв­ным раз­го­во­ром, да что от­ряд, за­мер уже и весь гро­мад­ный ки­но­зал, в ко­то­ром вы си­ди­те. Крюк ша­та­ет­ся, Пек ка­ча­ет­ся и тут ... тут вы очень не­кста­ти вспо­ми­нае­те, что вы же смот­ри­те двух­се­рий­ный фильм с Гре­го­ри Пе­ком в глав­ной ро­ли, а не про­шло и по­ло­ви­ны пер­вой се­рии. Мо­жет ли Пек грох­нуть­ся вниз? Нет, ни в ко­ем слу­чае. Глав­ный ге­рой, ко­неч­но, мо­жет по­гиб­нуть, но, в от­ли­чие от вто­ро­сте­пен­ных пер­со­на­жей, не ра­нее де­ся­ти ми­нут до окон­ча­ния филь­ма. Вы это пре­крас­но по­ни­мае­те, и сра­зу же ус­по­каи­вае­тесь. Че­рез ми­ну­ту ус­по­каи­ва­ет­ся и крюк, пе­ре­ста­ет ка­чать­ся Пек, под­тя­ги­ва­ет­ся, за­ле­за­ет на ус­туп, вы­ти­ра­ет пот со лба, и ма­лень­кий от­ряд вме­сте с боль­шим за­лом об­лег­чен­но взды­ха­ет, а кое-кто да­же пот со лба вы­ти­ра­ет. Ваш сын-школь­ник и те про­сто­душ­ные зри­те­ли, ко­то­рые ми­ну­ту на­зад свя­то ве­ри­ли, что Пек был на во­ло­сок от смер­ти, по­лу­чи­ли от это­го эпи­зо­да пол­ное удо­воль­ст­вие, а вот Вы, Вы - не­глу­пый ин­тел­ли­гент­ный че­ло­век, Вы его не по­лу­чи­ли. А ведь от при­клю­чен­че­ско­го филь­ма, как и от все­го в жиз­ни, Вы, ко­неч­но, хо­ти­те по­лу­чить пол­ное удо­воль­ст­вие.

          Ну что же, я по­про­бую Вам по­мочь, пред­ло­жив слег­ка из­ме­нен­ный ва­ри­ант сце­на­рия, ко­то­рый по­зво­лит Вам из­ба­вить­ся от тех глу­пых мыс­лей, ко­то­рые так по­ме­ша­ли в пре­ды­ду­щем эпи­зо­де.

          Итак, пер­вые два­дцать ми­нут все в мо­ем филь­ме про­ис­хо­дит так­же, как и рань­ше, а вот ко­гда крюк ша­та­ет­ся, то он ша­та­ет­ся, ша­та­ет­ся, да и на­прочь вы­ска­ки­ва­ет. (Вид с вер­хуш­ки ска­лы на ле­тя­ще­го вниз Пе­ка.) Вы все рав­но спо­кой­ны, по­то­му что ни­же мет­ров на де­сять долж­на ока­зать­ся ма­лень­кая уют­ная пло­щад­ка, на ко­то­рую ге­рой упа­дет, не до­ле­тев до под­но­жья. Нет, пло­щад­ки не ока­за­лось! Вы ли­хо­ра­доч­но вспо­ми­нае­те, как еще мож­но уце­леть, па­дая с вы­со­кой ска­лы. По­жа­луй­ста, круп­ным пла­ном вет­ка гор­ной со­сны, спе­ци­аль­но вы­ра­щен­ная в рас­ще­ли­не, за ко­то­рую ге­рой мог бы ух­ва­тить­ся, про­ле­тая ми­мо. Мог бы, но ... не ух­ва­тил­ся! В сле­дую­щем кад­ре под­но­жье ска­лы, на ко­то­рой нет ни гру­ды ста­рых мат­ра­цев, ни суг­ро­ба мет­ро­вой глу­би­ны ( для бо­лее взы­ска­тель­ных зри­те­лей). И на­ко­нец, в кад­ре — фи­гу­ра ге­роя, рас­про­стер­тая у под­но­жья. Вы слег­ка рас­те­ря­ны, но бы­ст­ро при­хо­ди­те в се­бя, по­сколь­ку к ле­жа­ще­му Пе­ку уже спе­шат то­ва­ри­щи. Сей­час кто-то из них при­жмет го­ло­ву к его гру­ди и вос­клик­нет: “Он ды­шит!”. Даль­ше яс­но. То­ва­ри­щам при­дет­ся ос­та­вить его в из­буш­ке лес­ни­ка, где он очень не­пло­хо про­ве­дет всю ос­тав­шую­ся часть пер­вой се­рии, в ос­нов­ном це­лу­ясь с его мо­ло­дой доч­кой. Ес­ли у нее есть муж, то при­дет­ся за­хва­тить и часть вто­рой се­рии, но в лю­бом слу­чае в ре­шаю­щий мо­мент Пек всту­пит в бой - не с му­жем, а с за­щит­ни­ка­ми ба­та­реи.

          Но нет, то­ва­рищ, приль­нув­ший к гру­ди Пе­ка, мол­ча вста­ет и без­на­деж­но ка­ча­ет го­ло­вой. И вот уже те­ло по­гиб­ше­го, за­вер­ну­тое в плащ-па­лат­ку, опус­ка­ют в на­спех вы­ры­тую не­глу­бо­кую мо­ги­лу, за­бра­сы­ва­ют зем­лей и во­дру­жа­ют не­боль­шой, гру­бо сби­тый де­ре­вян­ный крест. По­сто­яв ми­нут­ку в мол­ча­нии, то­ва­ри­щи Пе­ка ухо­дят даль­ше. До­воль­ная длин­ная па­но­ра­ма мо­ги­лы с кре­стом, на ко­то­рую, при­знай­тесь, Вы, не­глу­пый ин­тел­ли­гент­ный че­ло­век, смот­ри­те с боль­шим не­до­уме­ни­ем. И все же ваш изо­бре­та­тель­ный ум под­ска­зы­ва­ет вам, что еще не все по­те­ря­но. Че­рез ка­кие-ни­будь пол­ча­са на мо­ги­лу Пе­ка дол­жен на­гря­нуть с ов­чар­ка­ми от­ряд нем­цев, иду­щий по сле­ду вы­са­див­ших­ся ди­вер­сан­тов. Они рас­ко­па­ют све­жую мо­ги­лу, все же об­на­ру­жат в те­ле Пе­ка сле­ды жиз­ни и возь­мут его на свою го­ло­ву в гос­пи­таль. На свою го­ло­ву, по­то­му, что те­перь вдо­ба­вок к на­ле­ту на ба­та­рею, они по­лу­чат и на­лет на гос­пи­таль. А ес­ли на­ле­та не про­изой­дет, то Пек, не­смот­ря на то, что бу­дет весь в гип­се, и сам смо­та­ет­ся из гос­пи­та­ля в ка­зен­ном опе­ле, при­хва­тив с со­бой ге­не­ра­ла с цен­ны­ми штаб­ны­ми кар­та­ми, а за­од­но и мо­ло­день­кую мед­се­ст­ру (и это то­же не­смот­ря на гипс).

          Но в мо­ем филь­ме не бу­дет ни из­буш­ки лес­ни­ка, ни гос­пи­та­ля и что­бы убе­дить Вас в этом, на­ря­ду с даль­ней­шим про­дви­же­ни­ем ди­вер­си­он­но­го от­ря­да к це­ли - за­да­ние ко­ман­до­ва­ния бу­дет вы­пол­не­но и в мо­ем филь­ме, вре­мя от вре­ме­ни вы бу­де­те ви­деть оди­но­кий де­ре­вян­ный крест на мо­ги­ле Пе­ка (ино­гда круп­ным пла­ном, ино­гда из­да­ле­ка). Это, мо­жет быть, и при­даст филь­му не­сколь­ко гру­ст­но­ва­тый от­те­нок, но по­зво­лит вам по­лу­чить пол­ное удо­воль­ст­вие от всех его эпи­зо­дов. 

         Вы хо­ти­те воз­ра­зить, что при­шли смот­реть при­клю­чен­че­ский фильм с Гре­го­ри Пе­ком в глав­ной ро­ли, а вме­сто это­го он был пре­да­тель­ски убит (да, пре­да­тель­ски, вы на­стаи­вае­те на этом вы­ра­же­нии) в са­мом на­ча­ле пер­вой се­рии и по­это­му вы все же не по­лу­чи­ли пол­но­го удо­воль­ст­вия. Что я мо­гу вам от­ве­тить? Я во­все и не уве­рен, что по мо­ему сце­на­рию бу­дет снят фильм или что те­перь глав­ных ге­ро­ев бу­дут уби­вать в на­ча­ле филь­ма.

          И все же, я на­де­юсь, что мой ма­лень­кий сце­на­рий при­не­сет вам поль­зу. Ко­гда в сле­дую­щий раз вы при­де­те в ки­но­зал смот­реть при­клю­чен­че­ский фильм, и его ге­рой по­вис­нет над про­па­стью, или бу­дет уми­рать от жа­ж­ды в пус­ты­не, или бу­дет сто­ять под ду­лом пис­то­ле­та, в го­ло­ве у вас про­мельк­нет мысль, а не по­став­лен ли фильм по сце­на­рию это­го су­ма­сшед­ше­го, ко­то­рый уби­ва­ет глав­ных ге­роев в на­ча­ле филь­ма. На ми­ну­ту вы за­бес­по­кои­тесь о его судь­бе, серд­це ва­ше по-на­стоя­ще­му за­бьет­ся и в эту са­мую ми­ну­ту вы и по­лу­чи­те то са­мое пол­ное удо­воль­ст­вие от при­клю­чен­че­ско­го филь­ма, о ко­то­ром так меч­тае­те. 


ОТЛИЧНИК РОНИН

 

 

 

Назвался груздем - полезай в кузов

Пословица.

 

          Уче­ник чет­вер­то­го "Б" клас­са 254 шко­лы ДО­НО (так все­гда пи­са­лось на тет­ра­дях и оз­на­ча­ло Дзер­жин­ский рай­он на­род­но­го об­ра­зо­ва­ния) - от­лич­ник Ро­нин был круг­лым от­лич­ни­ком. Это под­ра­зу­ме­ва­ло, что сре­ди его чет­верт­ных от­ме­ток не бы­ло ни од­ной чет­вер­ки, не го­во­ря уже о трой­ках и, страш­но по­ду­мать, двой­ках. Ко­неч­но, эти от­мет­ки име­ли пра­во и дей­ст­ви­тель­но по­яв­ля­лись в его обы­ден­ной жиз­ни и да­же не­сколь­ко ожив­ля­ли ее. Трой­ки, впро­чем, бы­ва­ли очень ред­ко.

          По­лу­чив в пер­вый раз двой­ку (это бы­ло во вто­ром клас­се), от­лич­ник Ро­нин, при­дя до­мой, мол­ча за­лез под кро­вать, за­ры­дал там, и не­смот­ря на уго­во­ры ба­буш­ки, сна­ча­ла по­обе­дать, а по­том сно­ва за­лезть под кро­вать и там ры­дать, вы­ле­зать от­ка­зал­ся. Ему при­шлось про­ле­жать там боль­ше двух ча­сов (пла­кать он, ко­неч­но, пе­ре­стал) — по­ка ма­ма не при­шла с ра­бо­ты. То­гда он сно­ва за­пла­кал и сквозь сле­зы объ­яс­нил ма­ме, что он по­лу­чил двой­ку. Ро­ди­те­ли Ро­ни­на ни­ко­гда не ру­га­ли его за пло­хие от­мет­ки, тем бо­лее пла­чу­ще­го под кро­ва­тью, и ма­ма до­воль­но бы­ст­ро уго­во­ри­ла его вы­лез­ти из-под кро­ва­ти и по­обе­дать вме­сте с ней. Двой­ки все-та­ки вре­ме­на­ми вы­па­да­ли и от­лич­ник Ро­нин сно­ва за­ле­зал под кро­вать, но те­перь это уже но­си­ло ха­рак­тер до­воль­но доб­ро­душ­но­го ри­туа­ла и за­ле­зал он уже не­по­сред­ст­вен­но пе­ред при­хо­дом ма­мы.

          В чет­вер­том "Б" был еще од­ни круг­лый от­лич­ник — Гут­ко, не­сколь­ко про­стых от­лич­ни­ков, два вто­ро­год­ни­ка — дво­еч­ни­ки Яку­ба­сов и Бу­ды­гин (они же Яку­бас и Бу­ды­га), а ос­таль­ные при­мер­но по­ров­ну де­ли­лись на чет­ве­рош­ни­ков и тро­еш­ни­ков. Учить­ся в те вре­ме­на бы­ло лег­ко и пя­тер­ки от­лич­ник Ро­нин по­лу­чал без осо­бо­го на­пря­же­ния, как, впро­чем, и тро­еш­ни­ки свои трой­ки, и уж по­дав­но без вся­ких уси­лий по­лу­ча­ли свое дво­еш­ни­ки. Ка­жет­ся, толь­ко чет­ве­рош­ни­ки учи­лись с не­ко­то­рой на­ту­гой, по­то­му что ма­мы и учи­те­ля не те­ря­ли на­де­ж­ды сде­лать из них от­лич­ни­ков. В треть­ем клас­се все всту­пи­ли в пио­не­ры, да­же тро­еш­ни­ки и дво­еш­ни­ки, толь­ко от­лич­ни­ки пер­вы­ми, а те по­след­ни­ми. Впро­чем, ка­жет­ся, Бу­ды­га, как раз ока­зал­ся пер­вым пио­не­ром в клас­се, по­то­му что всту­пил в пио­не­ры еще в про­шлом го­ду.

          От­лич­ник Ро­нин был не толь­ко круг­лым от­лич­ни­ком, но и при­мер­ным пио­не­ром, че­ст­но вы­пол­няя свои об­ще­ст­вен­ные по­ру­че­ния — ри­со­вал класс­ный ка­лен­дарь по­го­ды, был чле­ном со­ве­та от­ря­да и, это бы­ло уже по­труд­нее, за­ни­мал­ся с Бу­ды­гой и Яку­ба­сом рус­ским и ариф­ме­ти­кой, как един­ст­вен­ный от­лич­ник жи­ву­щий в со­сед­нем до­ме. У них, кста­ти, он то­же мно­го­му нау­чил­ся. Вто­ро­год­ни­ки во­об­ще при­но­си­ли в класс дух воль­но­сти и не­по­кор­ст­ва, ко­то­рый без них про­яв­ля­ет­ся толь­ко в стар­ших клас­сах, да и то не все­гда.

          От­лич­ная уче­ба и при­мер­ное по­ве­де­ние (вы­ра­же­ние на­пи­сан­ное на вы­да­вае­мой Ро­ни­ну в кон­це ка­ж­до­го го­да по­хваль­ной гра­мо­те с боль­шим гер­бом и дву­мя порт­ре­та­ми, Ле­ни­на и Ста­ли­на) во­все не ме­ша­ли ему быть в то­ва­ри­ще­ских от­но­ше­ни­ях со все­ми од­но­класс­ни­ка­ми, иг­рать по­сле уро­ков в фут­бол воз­ле шко­лы, а на его день ро­ж­де­ния, хле­бо­соль­но уст­раи­вае­мый ма­мой, при­хо­ди­ла чуть не треть клас­са. Прав­да, осо­бых дру­зей в клас­се не бы­ло, по­то­му что у не­го уже бы­ли дру­зья из гро­мад­но­го на со­рок квар­тир ко­ри­до­ра се­ро­го, Гос­пла­нов­ско­го до­ма, на пя­том эта­же ко­то­ро­го он жил. А в об­щем все у Ро­ни­на бы­ло пре­крас­но и ду­мал он, что та­кая на­ка­тан­ная школь­ная до­ро­га бу­дет тя­нуть­ся до са­мо­го кон­ца де­ся­то­го клас­са, то­гда ка­зав­ше­го­ся ужас­но да­ле­ким. Од­на­ко в чет­вер­том клас­се слу­чи­лись на ней уха­бы и при­шлось Ро­ни­на на них по­пры­гать.

          Не­по­сред­ст­вен­ной при­чи­ной этой ис­то­рии по­слу­жи­ла лю­би­мая учи­тель­ни­ца Ро­ни­на — Ека­те­ри­на Иг­нать­ев­на. На­до ска­зать, что с пер­вой учи­тель­ни­цей от­лич­ни­ку Ро­ни­ну, да и всем "бэш­ни­кам", очень по­вез­ло. Ека­те­ри­на Иг­нать­ев­на пре­по­да­ва­ла рус­ский язык еще в гим­на­зии, бы­ла че­ло­ве­ком до­б­рым и спра­вед­ли­вым, а учи­те­лем знаю­щим, стро­гим, и уме­ла под­дер­жи­вать дис­ци­п­ли­ну, не по­вы­шая го­ло­са, что яв­ля­ет­ся для учи­те­ля да­ром осо­бым. От­лич­ни­ка Ро­ни­на она очень лю­би­ла и не раз, ста­вя в жур­нал оче­ред­ную пя­тер­ку, го­во­ри­ла: мал зо­лот­ник, да до­рог. Прав­да, эта по­го­вор­ка не очень ра­до­ва­ла Ро­ни­на, по­то­му что лиш­ний раз на­по­ми­на­ла ему, что он хоть и ло­вок и по­бо­роть его мо­жет да­ле­ко не ка­ж­дый од­но­класс­ник, но на ли­ней­ке сто­ит в клас­се по­след­ним, ря­дом с Гут­ко.

          А за­ка­вы­ка вы­шла та­кая. Ми­нут за пять до кон­ца уро­ка Ека­те­ри­на Иг­нать­ев­на все­гда за­пи­сы­ва­ла на дос­ке до­маш­нее за­да­ние. И вот од­на­ж­ды за­бы­ла. Все об­ра­до­ва­но про­мол­ча­ли и за­кон­но рус­ский до­ма не сде­ла­ли. На дру­гой день Ека­те­ри­на Иг­нать­ев­на ска­за­ла с уп­ре­ком: “По­че­му же ни­кто из вас не под­нял ру­ку и не ска­зал, Ека­те­ри­на Иг­нать­ев­на, вы за­бы­ли за­дать до­маш­нее за­да­ние. Эх, вы, пио­не­ры”. “И от­лич­ни­ки” — до­ба­вил внут­рен­ний го­лос Ро­ни­ну.

          Про­шло не­ко­то­рое вре­мя и день за­бы­то­го до­маш­не­го за­да­ния на­сту­пил сно­ва. Кон­ча­ет­ся по­след­ний урок и за сте­ной клас­са, в ко­ри­до­ре по­яв­ля­ет­ся тот не­яс­ный, ед­ва уло­ви­мый шу­мок, ко­то­рый без­оши­боч­но пред­ве­ща­ет ско­рый зво­нок и взрыв го­ло­сов. За­бы­ла, за­бы­ла Ека­те­ри­на Иг­нать­ев­на про до­маш­нее за­да­ние и го­во­рит о чем-то дру­гом, не­учеб­ном. Дол­жен встать пио­нер и ска­зать те са­мые сло­ва. Но кто? Ну не тро­еш­ник же, и не чет­ве­рош­ник. От­лич­ни­ки чув­ст­ву­ют се­бя не­уют­но и пе­ре­гля­ды­ва­ют­ся. Мо­жет быть от­лич­ник Се­ме­нов — он пред­се­да­тель со­ве­та от­ря­да, да, кста­ти, и сын пред­се­да­тель­ни­цы ро­ди­тель­ско­го ко­ми­те­та, по­ста в те го­ды не­ма­ло­важ­но­го. Но от­лич­ник Се­ме­нов всем сво­им ви­дом ре­ши­тель­но по­ка­зы­ва­ет, что это все не в счет, что он все­го лишь про­стой от­лич­ник, а та­кое — де­ло круг­лых от­лич­ни­ков.

          И тут са­мая по­ра за­ме­тить, что в рус­ском язы­ке есть толь­ко два ус­той­чи­вых фра­зео­ло­ги­че­ских обо­ро­та, ха­рак­те­ри­зую­щих лич­ность, со сло­вом круг­лый. Это — круг­лый от­лич­ник и круг­лый ду­рак, или, не­мно­го силь­нее, круг­лый иди­от. Слу­чай­но­стью та­кое за­ме­ча­тель­ное сов­па­де­ние быть не мо­жет. Объ­яс­не­ние од­но — эти по­ня­тия глу­бо­ко род­ст­вен­ны.

          Вот по­это­му от­лич­ник Ро­нин и под­ни­ма­ет ру­ку. Ека­те­ри­на Иг­нать­ев­на спра­ши­ва­ет его, в чем де­ло, и, под­няв­шись, в аб­со­лют­ной ти­ши­не, от­лич­ник Ро­нин из­ве­ща­ет свою лю­би­мую учи­тель­ни­цу, что она за­бы­ла за­дать до­маш­нее за­да­ние. При­няв это со­об­ще­ние как не­что са­мо со­бой ра­зу­мею­щее­ся, Ека­те­ри­на Иг­нать­ев­на за­да­ет на дом два оче­ред­ных уп­раж­не­ния и урок окон­чен. В не­ко­то­ром от­чу­ж­де­нии Ро­нин вы­хо­дит из шко­лы и один из его при­яте­лей не­при­ят­но ней­траль­ным то­ном со­об­ща­ет ему, что все го­во­рят, что ес­ли он еще раз ки­нет та­кую под­лян­ку, то ему уст­ро­ят об­лом. Что та­кое об­лом, тол­ком ни­кто не зна­ет, но зву­чит страш­но­ва­то.

          Про­хо­дит не­сколь­ко дней и ро­ко­вая си­туа­ция воз­ни­ка­ет сно­ва. Все по­вто­ря­ет­ся, с той лишь раз­ни­цей, что все го­ло­вы по­вер­ну­ты в сто­ро­ну Гут­ко и Ро­ни­на и со всех сто­рон не­сет­ся ше­пот: “Мол­чи­те, не то пло­хо бу­дет!” Ро­нин и Гут­ко пе­ре­гля­ды­ва­ют­ся. Взгляд Гут­ко без слов го­во­рит, что - Да, это на­ше де­ло, мы долж­ны это сде­лать и не­мно­го луч­ше бу­дет, ес­ли это сде­ла­ет Ро­нин. И сре­ди круг­лых от­лич­ни­ков есть свои от­тен­ки. Вста­ет бо­лее круг­лый — Ро­нин. 

          В без­мол­вии дик­ту­ет Ека­те­ри­на Иг­нать­ев­на до­маш­нее за­да­ние. Не­у­же­ли она не слы­шит, ка­кая ти­ши­на в клас­се, не­у­же­ли не по­ни­ма­ет, что со мной бу­дет, ду­ма­ет Ро­нин. Ко­гда Ро­нин мед­лен­но оде­ва­ет­ся в вес­ти­бю­ле, его од­но­класс­ни­ки уже вы­ска­ки­ва­ют за по­рог. Что же де­лать и ... о сча­ст­ли­вая на­ход­ка, из вес­ти­бю­ля вы­хо­дит ка­кая-то учи­тель­ни­ца. Ро­нин при­страи­ва­ет­ся за ней в хвост и про­хо­дит школь­ный двор, встре­чае­мый лишь гроз­ны­ми взгля­да­ми. За­бе­гая впе­ред, на­до ска­зать, что ка­ж­дый раз, при­хо­дя в класс на дру­гой день по­сле оче­ред­но­го дня "Икс", Ро­нин уже не встре­чал ни уп­ре­ков, ни не­до­воль­ст­ва. Что с во­зу упа­ло, то про­па­ло. Но этот день на­до еще про­жить.

          Те­перь в кон­це ка­ж­до­го по­след­не­го уро­ка Ро­нин го­тов мо­лить­ся, что­бы Ека­те­ри­на Иг­нать­ев­на не за­бы­ла за­дать до­маш­нее за­да­ние. И она, сла­ва бо­гу, не за­бы­ва­ет. Но вот день "Икс" на­сту­па­ет сно­ва. Те­перь в воз­ду­хе не толь­ко ше­пот и за­пис­ки, но и ку­ла­ки. Как за­трав­лен­ный смот­рит от­лич­ник Ро­нин на от­лич­ни­ка Гут­ко и не вы­дер­жи­вая шеп­чет: “Се­го­дня ты ска­жи”. “Нет, нет”, - так­же за­трав­лен­но шеп­чет Гут­ко. Ну что же это та­кое, что же де­лать. Се­кун­ды тя­нут­ся мед­лен­но. Зве­нит зво­нок, но все же, с пе­ре­со­хшим гор­лом, от­лич­ник Ро­нин под­ни­ма­ет ру­ку.  Дол­го, уже со­всем оде­тый, хо­дит Ро­нин по школь­но­му вес­ти­бю­лю. Со дво­ра в дверь шко­лы то и де­ло за­гля­ды­ва­ют его од­но­класс­ни­ки и тут же ис­че­за­ют, что­бы до­ло­жить ос­таль­ным, что он здесь и ни­ку­да не дел­ся. В го­ло­ве Ро­ни­на вне­зап­но всплы­ва­ет дру­гая лю­би­мая по­го­вор­ка Ека­те­ри­ны Иг­нать­ев­ны, ко­то­рую она по­вто­ря­ет, раз­би­рая чей-то от­крыв­ший­ся про­сту­пок. Сколь­ко ве­ре­воч­ке не вить­ся, а кон­чи­ку быть. Вы­хо­дит, что к хо­ро­шим де­лам это то­же от­но­сит­ся. Ни­кто из учи­те­лей не вы­хо­дит, да и не в этом де­ло. Пря­тать­ся нель­зя. Ро­нин чув­ст­ву­ет, что то, что он де­ла­ет, име­ет смысл толь­ко по­то­му, что он дей­ст­ву­ет от­кры­то. С тру­дом Ро­нин от­кры­ва­ет тя­же­лую школь­ную дверь и на не­гну­щих­ся но­гах вы­хо­дит на по­рог шко­лы.

          — Бо­же, что это?! Все гро­мад­ное школь­ное крыль­цо, его ши­ро­кие ка­мен­ные сту­пень­ки и при­ле­гаю­щая часть дво­ра за­пру­же­на на­ро­дом. Сре­ди не­вы­со­ких фи­гу­рок его од­но­класс­ни­ков там и сям воз­вы­ша­ют­ся фи­гу­ры пя­ти-, шес­ти- и да­же се­ми­класс­ни­ков и боль­шей ча­стью не­про­стых, а вто­ро­год­ни­ков. Мно­гие с па­пи­ро­са­ми. На се­кун­ду шум и гам сти­ха­ют. Серд­це Ро­ни­на сжи­ма­ет­ся, ему по­че­му-то хо­чет­ся смот­реть не на ли­ца со­брав­ших­ся, а ку­да-то вверх, на вер­хуш­ки де­ревь­ев и кры­ши ок­ру­жаю­щих до­мов.

          В на­сту­пив­шей ти­ши­не вне­зап­но раз­да­ет­ся хри­п­лый, яв­но вто­ро­год­ни­че­ский бас: “Это что, ему что ли бу­дет об­лом?”. “Да, да, это Ро­нин”, — зву­чат из тол­пы не­сколь­ко ус­луж­ли­вых го­ло­сов. Дол­го­вя­зый вто­ро­год­ник, ко­то­ро­му при­над­ле­жит хри­п­лый бас, с не­до­уме­ни­ем смот­рит на Ро­ни­на. Хри­п­ло­му бу­к­валь­но плю­ну­ли в ду­шу. Поч­ти два­дцать ми­нут, ото­рван­ный от лю­би­мой иг­ры в рас­ши­бал­ку, на ко­то­рую хо­ро­шим маль­чи­кам не по­ла­га­лось да­же смот­реть — ведь это же иг­ра на день­ги! — он про­тор­чал на школь­ном крыль­це, при­вле­чен­ный раз­го­во­ра­ми об об­ло­ме ка­ко­му-то Ро­ни­ну, на­де­ясь уви­деть при­ят­ное зре­ли­ще, а мо­жет быть и са­мо­му раз­мять ку­ла­ки. И вот он ви­дит ка­кую-то оч­ка­стую ма­ляв­ку. В го­ло­ве хри­п­ло­го мед­лен­но, по-вто­ро­год­ни­че­ски во­ро­ча­ют­ся ка­кие-то шес­те­рен­ки. Тол­па поч­ти­тель­но вни­ма­ет их без­молв­но­му скре­же­ту. На­ко­нец шес­те­рен­ки ос­та­нав­ли­ва­ют­ся и хри­п­лый под­ни­ма­ет ру­ку. — “Кто его тро­нет, по­лу­чит ...ез­дю­лей. Пой­дем, ма­лыш, я те­бя про­во­жу”. Тол­па поч­ти­тель­но рас­сту­па­ет­ся и от­лич­ник Ро­нин три­ум­фаль­но про­хо­дит по школь­но­му дво­ру ря­дом с хри­п­лым.

          Да, это был бы не­пло­хой ко­нец для рас­ска­за об от­лич­ни­ке Ро­ни­не, но жизнь име­ет не­при­ят­ное свой­ст­во про­дол­жать­ся да­же ес­ли в рас­ска­зе сто­ит точ­ка. Че­рез три не­де­ли день "Икс" на­сту­па­ет сно­ва. В клас­се уже нет при­выч­но­го ожив­ле­ния и ки­пе­ния стра­стей. Ак­те­рам на­дое­ли их ро­ли, но пе­ре­ме­нить их нель­зя. Уг­рю­мо под­ни­ма­ет от­лич­ник Ро­нин свою ру­ку, да­же не гля­дя на Гут­ко, вжав­ше­го го­ло­ву в пле­чи, и уг­рю­мо по­ка­зы­ва­ют ему свои ку­ла­ки од­но­класс­ни­ки. По­сле уро­ка он мед­лен­но оде­ва­ет­ся, но уже не до­жи­да­ет­ся ка­кой-ни­будь учи­тель­ни­цы и не на­де­ет­ся встре­тить сво­его хри­п­ло­го дру­га. Ни­кто не смо­жет за­щи­тить его, ни па­па с ма­мой, ни вы­со­кая и силь­ная ба­буш­ка, на спи­не ко­то­рой Ро­нин еще так не­дав­но ез­дил “на ка­зач­ках”, ни учи­тель­ни­ца Ека­те­ри­на Иг­нать­ев­на, ни пио­нер­ская ор­га­ни­за­ция име­ни Ле­ни­на. Так же уг­рю­мо Ро­нин от­кры­ва­ет дверь шко­лы.

          То­гда Ро­нин, к со­жа­ле­нию, не по­ни­мал, что и для его од­но­класс­ни­ков уст­ро­ить об­лом бы­ло де­лом не­лег­ким. В чет­вер­том "Б" ни­ко­гда ни­ко­го не би­ли ско­пом, да и про­сто дра­ки бы­ва­ли очень ред­ко. Ки­да­лись тряп­ка­ми на пе­ре­ме­нах, бо­ро­лись, би­лись по­сле шко­лы порт­фе­ля­ми, ино­гда   с т ы к а л и с ь,  но бить ни­ко­го не би­ли. Са­мые от­пе­тые и от­ча­ян­ные — Бу­ды­га и Яку­бас дер­жа­ли в этой ис­то­рии стро­гий ней­тра­ли­тет. Во-пер­вых, они по­ка­зы­ва­ли тем са­мым, что про­бле­ма “за­да­ны уро­ки или нет” их аб­со­лют­но не вол­ну­ет, а, во-вто­рых, как мы уже го­во­ри­ли, их свя­зы­ва­ли с Ро­ни­ным осо­бые от­но­ше­ния. Яку­ба­са да­же все­гда при­гла­ша­ли на Ро­нин­ский день ро­ж­де­ния, что, кста­ти, осу­ж­да­лось мно­ги­ми да­ма­ми из ро­ди­тель­ско­го ко­ми­те­та. Тро­еш­ни­ки бы­ли боль­шей ча­стью на­род смир­ный. Боль­ше все­го на Ро­ни­на зли­лись чет­ве­рош­ни­ки и про­стые от­лич­ни­ки.

          Во дво­ре Ро­ни­на встре­ти­ла не­боль­шая куч­ка его од­но­класс­ни­ков. До­ро­гу пре­гра­дил ни­кто иной как пред­се­да­тель Со­ве­та от­ря­да Се­ме­нов.

          — “За шко­лу, за шко­лу!” — за­кри­ча­ли го­ло­са и все по­та­щи­ли Ро­ни­на на зад­ний школь­ный двор, пе­ре­ко­пан­ный то­гда боль­ши­ми яма­ми. Ро­нин вя­ло со­про­тив­лял­ся. Лег­кие толч­ки в спи­ну со­про­во­ж­да­ли этот пе­ре­ход. На зад­нем дво­ре на­сту­пи­ло за­ме­ша­тель­ст­во. Что де­лать с Ро­ни­ным даль­ше, ни­кто не знал. — “В яму его!” — за­кри­чал Се­ме­нов и стал тол­кать Ро­ни­на в яму. Все под­хва­ти­ли крик и ста­ли тол­кать то­же. Ро­нин креп­ко ух­ва­тил­ся за паль­то Се­ме­но­ва, пе­ред гла­за­ми по­че­му-то очень бы­ст­ро за­кру­тил­ся школь­ный двор, ли­ца од­но­класс­ни­ков, ку­чи зем­ли, порт­фе­ли, ок­на шко­лы, и че­рез ми­ну­ту Ро­нин очу­тил­ся на дне ямы вме­сте с Се­ме­но­вым, ко­то­ро­го по-преж­не­му креп­ко дер­жал за паль­то. Во­круг, на краю ямы стоя­ли од­но­класс­ни­ки. — “Бу­дешь ябед­ни­чать?” — раз­дал­ся чей-то го­лос. Ро­нин мол­чал. Он не знал что от­ве­чать и бо­ял­ся, что за­пла­чет, ес­ли ска­жет хоть сло­во. — “А что ему де­лать?” — про­го­во­рил из зад­них ря­дов дру­гой го­лос. “Он же круг­лый от­лич­ник.” — “Ну, лад­но, хва­тит с не­го”, — за­кри­чал тре­тий и это бы­ло уже глас на­ро­да. — Да­вай­те ру­ки”. Ро­ни­на и Се­ме­но­ва вы­та­щи­ли из ямы и все по­шли по до­мам, при­чем Се­ме­нов не­ко­то­рое вре­мя шел ря­дом с Ро­ни­ным и пред­ла­гал ему до­не­сти его порт­фель до­мой, что бы­ло в чет­вер­том "Б" выс­шим зна­ком из­ви­не­ния. 

          На этом все и кон­чи­лось. Дош­ли ли до Ека­те­ри­ны Иг­нать­ев­ны ка­кие-то слу­хи об об­ло­ме (Ро­нин не ска­зал ро­ди­те­лям ни сло­ва), из­ме­ни­ла ли она ме­то­ди­ку учеб­но­го про­цес­са или про­сто боль­ше не за­бы­ва­ла, ни­кто не зна­ет, но день за­бы­то­го за­да­ния в чет­вер­том клас­се не по­вто­рил­ся.

          Ну, а уже в пя­том клас­се, в но­вой шко­ле, где ста­ли учить­ся вме­сте с де­воч­ка­ми и на­ча­лись пер­вые ув­ле­че­ния, где ста­ло мно­го учеб­ных пред­ме­тов, а зна­чит и учи­те­лей, где и ро­бость пе­ред учи­те­ля­ми про­шла, и пио­нер­ский гал­стук дав­но пе­ре­ста­ли гла­дить ка­ж­дое ут­ро, от­прав­ля­ясь в шко­лу, и по­ду­мать бы­ло смеш­но, что кто-то, ка­кой ни на есть от­лич­ник бу­дет го­во­рить   у ч и л к е   про не­за­дан­ный урок.

          Мно­го во­ды с тех пор утек­ло. Но эта ма­лень­кая эпо­пея креп­ко вби­ла в го­ло­ву от­лич­ни­ка Ро­ни­на, ко­то­рый, кста­ти ска­зать, в пя­том клас­се пе­ре­стал быть круг­лым от­лич­ни­ком, хо­тя про­стым от­лич­ни­ком ос­та­вал­ся еще дол­го и да­же по инер­ции окон­чил с от­ли­чи­ем уни­вер­си­тет, две про­стые ис­ти­ны.

           Пер­вая та­кая. Вы­пен­д­ри­вать­ся, ры­пать­ся, вы­би­вать­ся из об­ще­го строя не сто­ит. На­до быть вме­сте с то­ва­ри­ща­ми, а не про­тив них. Это и не­при­ят­но и страш­но, и лю­ди по­силь­нее  это­го из­бе­га­ли.

          А вто­рая ис­ти­на та­кая. Ес­ли ты от­лич­ник, то сло­во “от­лич­ник” во­все не из то­го ря­да, что “дво­еч­ник, тро­еш­ник, чет­ве­рош­ник”. Оно по дру­го­му за­ко­ну об­ра­зо­ва­но. Ему на па­ру, по­жа­луй, толь­ко сло­во “оп­рич­ник”. От­лич­ник — это от­лич­ный от дру­гих, как и оп­рич­ник - на­оп­ричь, на осо­би­цу. Так вот, ес­ли ты от­лич­ник, так и будь им.

          Ну, а ка­кой из этих ис­тин ве­рить, как и ко­гда — это уже всю ос­тав­шую­ся жизнь на­до со­об­ра­жать по хо­ду де­ла.

КОТЛЕТА ПО ИМЕНИ ЖИЗНЬ

 

 

 

 

 

          Не знаю как Вас, но ме­ня все­гда раз­дра­жал тем­ный и по­ве­ли­тель­ный стиль по­ва­рен­ных книг. На­при­мер, ры­ба Шоф­ринь­он. Возь­ми­те то-то, то-то, ва­ри­те так-то, так-то, раз­бей­те ...дер­жи­те...слей­те. Сно­ва до­лей­те... и на­ко­нец, жарь­те до го­тов­но­сти. Сра­зу миль­он во­про­сов. По­че­му Шоф­ринь­он? Ес­ли это фран­цуз­ское сло­во, то что оно оз­на­ча­ет. Ес­ли не фран­цуз­ское, то ка­кое. И что на этом язы­ке оз­на­ча­ет? По­че­му сна­ча­ла взбить, а по­том дер­жать на ле­дя­ной ба­не, а не на­обо­рот. По­че­му буль­он до­ли­ва­ет­ся че­рез 10 ми­нут, по­че­му мор­ковь шин­ку­ет­ся вдоль, а не по­пе­рек. Или, на­при­мер, Тель­ное из ры­бы. Сло­во на­ше, кон­до­вое, очень по­хо­же на на­тель­ное, но что оз­на­ча­ет и да­же как про­из­но­сит­ся, тель­ное, или тель­ное. Хо­чет­ся ска­зать ав­то­ру, ес­ли зна­ешь, по­че­му и как, то по­че­му не пи­шешь, а ес­ли не зна­ешь, так ска­зал хо­тя бы, от­ку­да спи­сал ре­цепт. И ин­те­рес­но, как на­зы­ва­ет­ся ры­ба Шоф­ринь­он во фран­цуз­ской по­ва­рен­ной кни­ге. По­доз­ре­ваю, что Жи­гу­ли или Ас­т­ра­хан­ская. В об­щем, Рус­ские го­ры в Аме­ри­ке, они же Аме­ри­кан­ские в Рос­сии, или ру­лет­ка по-рус­ски, в ко­то­рую ни­кто из рус­ских от­ро­дясь не иг­рал.

          Вот я хит­рить и врать не бу­ду. Я рас­ска­жу Вам ре­цепт кот­ле­ты по име­ни Жизнь и объ­яс­ню, по­че­му она дей­ст­ви­тель­но за­слу­жи­ва­ет это­го на­зва­ния, в от­ли­чие, на­при­мер, от Ки­ев­ской.

          Что­бы сде­лать кот­ле­ту по име­ни Жизнь, да­лее для крат­ко­сти про­сто Жизнь, пре­ж­де все­го нуж­но мя­со. В ста­рин­ных по­ва­рен­ных кни­гах под мя­сом обыч­но под­ра­зу­ме­ва­лась те­ля­ти­на. Лич­но я за свою жизнь на­стоя­щую те­ля­ти­ну едал не так уж час­то. Во-пер­вых, не­сколь­ко раз в дет­ст­ве, ко­гда хо­дил с па­пой в вы­со­ко­по­став­лен­ные гос­ти, в зре­лые го­ды встре­чаю ее на бан­ке­тах, ем в гос­тях у од­них зна­ко­мых и па­ру раз мы по­ку­па­ли те­ля­ти­ну за­бо­лев­ше­му ре­бен­ку, но он ее есть не стал. Ес­ли Вы, до­ро­гой чи­та­тель, в со­стоя­нии ре­гу­ляр­но пи­тать­ся те­ля­ти­ной, или на­обо­рот, Вы впол­не до­воль­ны го­то­вы­ми кот­ле­та­ми 60 ко­пе­ек де­ся­ток, то даль­ше мо­же­те не чи­тать — вку­са Жиз­ни Вы все рав­но не уз­нае­те.

          Итак, мя­со. Да­лее под этим сло­вом Вы долж­ны по­ни­мать то са­мое мя­со - го­вя­ди­ну, ко­то­рую Вы по­ку­пае­те в ма­га­зи­не, ко­неч­но, по­сто­яв оп­ре­де­лен­ное вре­мя в оче­ре­ди, и, глав­ное, удач­но в нее встав. Под­ра­зу­ме­ва­ет­ся так­же, что стоя в оче­ре­ди Вы не жур­нал по­чи­ты­ва­ли, а вни­ма­тель­но на­блю­да­ли за пе­ре­ме­ще­ни­ем про­дав­цов, как пус­тых, так и с мя­сом в ру­ках, за­ра­нее об­лю­бо­ва­ли не­пло­хой ку­сок (же­ла­тель­но ле­жа­щий не на ви­ду), а так­же и не­сколь­ко за­пас­ных ва­ри­ан­тов. Жен­щин при по­куп­ке мя­са вол­ну­ет, что­бы кость бы­ла не слиш­ком боль­шой, а муж­чи­ны боль­ше смот­рят на его воз­раст. Ну что ж, Вы от­хва­ти­ли не­пло­хой ку­сок, не тем­ный, а зна­чит мя­со не ста­рое, без се­рой кай­мы - не раз­мо­ро­жен­ное. Но в лю­бом слу­чае Ваш ку­сок со­сто­ит из кос­ти, мя­ко­ти, пле­нок, жи­лок и жи­ло­чек. Бе­ре­те мя­со­руб­ку, нож и дос­ку для раз­дел­ки. Мя­со об­мы­вае­те, от­де­ляе­те кость (для су­па или для со­ба­ки). Мя­коть, по воз­мож­но­сти (у Вас ведь не вы­рез­ка), очи­щае­те от пле­нок и жил и на­чи­нае­те кру­тить че­рез мя­со­руб­ку. Од­но­вре­мен­но Вы за­ма­чи­вае­те в мо­ло­ке слег­ка чер­ст­вый бе­лый хлеб (мяг­кий хлеб бу­дет кле­ить­ся, чер­ный при­даст ки­сло­ва­тый вкус) и очи­щае­те лу­ко­ви­цу — она так­же пой­дет ком­по­нен­той в фарш. Кру­ти­те, кру­ти­те, кру­ти­те. На­ко­нец, кру­тить ста­ло не­вмочь, раз­вин­чи­вае­те и очи­щае­те мя­со­руб­ку. Жи­лы с но­жа и сет­ки уда­ляе­те и от­дае­те со­ба­ке. Часть мя­са, не про­шед­ше­го че­рез мя­со­руб­ку, и не имею­ще­го та­ких шан­сов, про­сто ос­тав­ляе­те на раз­де­лоч­ной дос­ке. Сно­ва кру­ти­те ос­тав­шее­ся мя­со, хлеб и лук. По­лу­чен­ный фарш тща­тель­но пе­ре­ме­ши­вае­те и сби­вае­те лож­кой до по­лу­че­ния од­но­род­ной мас­сы. Мож­но до­ба­вить сы­рое яй­цо. Вкус бу­дет слег­ка дру­гим, так что это на лю­би­те­ля. Де­лае­те кот­лет­ки не очень боль­шие и не очень ма­лень­кие, об­ка­ты­вае­те их в му­ке или в су­ха­рях и шле­пае­те на рас­ка­лен­ную (обя­за­тель­но рас­ка­лен­ную) чу­гун­ную (у нее бо­лее рав­но­мер­ный про­грев) ско­во­ро­ду. Че­рез 10 - 15 ми­нут кот­ле­ты го­то­вы.

          Эти кот­ле­ты на­зы­ва­ют­ся “Дет­ские”, по­то­му, что они очень по­лез­ны де­тям, впро­чем де­ти по­че­му-то все рав­но боль­ше лю­бят со­сис­ки, кол­ба­су и пель­ме­ни. Но, ко­неч­но, Вы мо­же­те уго­щать ими гос­тей и есть их са­ми. На здо­ро­вье! Я и сам их час­то ем.

          Но вер­нем­ся к Жиз­ни. На раз­де­лоч­ной дос­ке у Вас ос­та­лось не­сколь­ко ку­соч­ков мя­са, или точ­нее, то что ос­та­лось от мя­са, ко­то­рое Вы вы­ну­ли из за­бив­шей­ся мя­со­руб­ки. Вы­бро­сить их жал­ко, со­ба­ка уже сы­та. Бе­ре­те эти ку­соч­ки, ак­ку­рат­но сле­п­ли­вае­те из них боль­шую кот­ле­ту и шле­пае­те на рас­ка­лен­ную ско­во­ро­ду. Эту кот­ле­ту на­до ча­ще пе­ре­во­ра­чи­вать чем дет­ские, по­то­му, что в ней нет хле­ба и лу­ка и она мо­жет под­го­реть. Че­рез 10 - 15 ми­нут сни­мае­те и мо­же­те есть.

          Те­перь по­че­му это Жизнь. Да по­то­му, что эта кот­ле­та в от­ли­чие от дет­ской, об­ла­да­ет все­ми свой­ст­ва­ми на­стоя­щей Жиз­ни. В об­щем, Жизнь — вкус­ная шту­ка, осо­бен­но ес­ли те­бе дос­тал­ся не очень ста­рый ку­сок мя­са. Ты по­лу­чил ее не за­зря, ты кру­тил и ре­зал и взби­вал, да и на­сла­ж­да­ясь ею, ты ра­бо­та­ешь зу­ба­ми и клы­ка­ми, а ино­гда и ру­ка­ми. Съев ее, ты, с од­ной сто­ро­ны сыт по гор­ло, а с дру­гой, ду­ма­ешь, хо­ро­шо бы дру­гую и по­мяг­че. Бы­ва­ет, что по­па­да­ет­ся та­кой же­ст­кий ку­сок, что про­сто в гор­ло не ле­зет, но пе­нять не на ко­го, сам мя­со вы­би­рал, сам кру­тил, сам жа­рил. От­дав “дет­ские” кот­лет­ки де­тям или ос­та­вив гос­тям и вгры­за­ясь в Жизнь, ты чув­ст­ву­ешь мо­раль­ное удов­ле­тво­ре­ние, ко­то­рое не­из­вест­но тем, кто всю жизнь ест “дет­ские” кот­лет­ки.

          Вот ка­ков ре­цепт Жиз­ни и вот по­че­му она так на­зы­ва­ет­ся.

          Да, чуть не за­был. Соль и пе­рец в Жизнь кла­дут­ся по вку­су.

Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ

 

          Да, я и вправ­ду хо­чу уме­реть. Но, не вол­нуй­тесь, не сию ми­ну­ту и не по-вся­ко­му. Не хо­чет­ся, ска­жем, то­пать по до­рож­ке, на ко­то­рой сна­ча­ла не ре­ко­мен­ду­ют есть жа­ре­ное мя­со и со­ле­ные огур­цы и пи­тать­ся в об­ще­ст­вен­ных сто­ло­вых, по­том нель­зя есть жа­ре­ное мя­со и со­ле­ные огур­цы, по­том не хо­чет­ся ни то­го, ни дру­го­го, по­том не хо­чет­ся ни­че­го и нель­зя ни­че­го, кро­ме ми­не­раль­ной во­ды и не­ко­то­рых таб­ле­ток фран­цуз­ско­го про­из­вод­ст­ва или, в край­нем слу­чае, их юго­слав­ско­го ана­ло­га.

          Не­же­ла­тель­ны так­же ин­сульт, опу­хо­ли го­лов­но­го моз­га и про­чая ерун­да с го­ло­вой, по­то­му что я люб­лю чи­тать книж­ки и хо­тел бы чи­тать их до по­след­них дней, а при упо­мя­ну­том ва­ри­ан­те рас­строй­ство зре­ния на­сту­па­ет зна­чи­тель­но рань­ше. Пе­чень, поч­ки, кровь и лим­фу жал­ко как ста­рых дру­зей. За­бо­ле­ва­ние ор­га­нов ды­ха­ния не под­хо­дят, по­сколь­ку я не люб­лю каш­лять в об­ще­ст­вен­ных мес­тах. В пси­хи­че­ских за­бо­ле­ва­ни­ях есть что-то при­вле­ка­тель­ное, по­то­му что при них мож­но угас­нуть не­за­мет­но для се­бя. Но жал­ко близ­ких, осо­бен­но в ча­сы сви­да­ний. Часть за­бо­ле­ва­ний я от­вер­гаю сра­зу из чис­то эс­те­ти­че­ских со­об­ра­же­ний.

          Ну, что же, ос­та­ет­ся об­ра­тить­ся к са­мо­му че­ст­но­му и пре­дан­но­му ор­га­ну че­ло­ве­че­ско­го те­ла - к серд­цу. Ма­ло то­го, что оно не зна­ет сна и по­коя и как вер­ный пес слу­жит че­ло­ве­ку всю жизнь, толь­ко серд­це и спо­соб­но по­да­рить сво­ему хо­зяи­ну бы­ст­рую и лег­кую смерть.

          Итак ин­фаркт, ес­те­ст­вен­но на­столь­ко об­шир­ный, что ни­ка­кой на­доб­но­сти в по­втор­ном нет, мож­но да­же не при­хо­дить в соз­на­ние. Но, где и ко­гда?! Ко­неч­но, луч­ше все­го в по­сте­ли, в объ­я­ти­ях лю­би­мой же­ны, ча­са в два но­чи, ко­гда от жиз­ни ни­че­го не на­до.

          Пре­крас­но, но ... не гу­ман­но. Ведь ут­ром же­на про­снет­ся, а я - со­всем хо­лод­ный. Этот ва­ри­ант с глу­бо­ким со­жа­ле­ни­ем при­дет­ся за­черк­нуть. Ко­неч­но, кро­ме объ­я­тий же­ны в жиз­ни есть еще мно­го хо­ро­ше­го: ро­ди­те­ли, де­ти. Но при­пле­тать их к сво­ей смер­ти — ни за что, пусть они дер­жат­ся от нее по­даль­ше.

          Дру­зья, ин­тел­ли­гент­ные зна­ко­мые. Спо­ры о круп­ных ме­ж­ду­на­род­ных со­бы­ти­ях и о судь­бах, о судь­бах... Ес­ли из-за все­го это­го вол­но­вать­ся, ко­неч­но пом­решь, но сто­ит ли? Ма­те­ма­ти­ка то­же хо­ро­шая вещь. До­ка­зать силь­ную тео­ре­му и уме­реть. Но ведь до­ка­зать ма­ло. До­ка­за­тель­ст­во нуж­но за­пи­сать и опуб­ли­ко­вать. А кто бу­дет оформ­лять акт экс­пер­ти­зы? И все уже зву­чит по-дру­го­му. До­ка­зать силь­ную тео­ре­му, офор­мить акт экс­пер­ти­зы и уме­реть. А где на­пе­ча­та­ют? В на­шем блед­ном ин­сти­тут­ском ро­та­прин­те. А кто фор­му­лы вста­вит? Пре­сман, как ку­ри­ца ла­пой, на­ца­ра­па­ет. Нет, не пой­дет.

          Ко­неч­но, очень за­ман­чи­во вы­гля­дит Позд­ний Крым­ский ва­ри­ант. Это ко­гда по­след­ние ми­ну­ты жиз­ни про­хо­дят в Кры­му, в ки­па­ри­со­вой ал­лее над мо­рем, где-то в мае ме­ся­це, ко­гда ро­зо­вые оле­ан­д­ры уже цве­тут, а бу­ду­щие от­ды­хаю­щие еще толь­ко па­ку­ют свои че­мо­да­ны. И вот си­дишь, раз­ме­няв де­вя­тый де­ся­ток лет, и ко­рот­ко вспо­ми­на­ешь про­шед­шую жизнь. Удив­ля­ешь­ся, по­че­му так мно­го сча­стья при­но­сят глу­по­сти в юно­сти и так ма­ло — ра­зум­ные по­ступ­ки в зре­лые го­ды. Пе­ре­би­ра­ешь две пач­ки пи­сем. Од­на от ста­рых дру­зей и под­руг. Не­ко­то­рые пись­ма пах­нут ду­ха­ми, те­ми са­мы­ми, про ко­то­рые обыч­но го­во­рят, что их сей­час не де­ла­ют. Дру­гая пач­ка от мно­го­чис­лен­ный род­ни и по­том­ков. Са­мое по­след­нее пись­мо на­пи­са­но ка­ра­ку­ля­ми пра­вну­ка. Соз­на­ешь, что твоя смерть вы­зо­вет у всей этой боль­шой ком­па­нии лишь лег­кое чув­ст­во за­вис­ти. Вды­ха­ешь за­пах оле­ан­д­ров и ви­дишь, как лег­кое не­ве­со­мое об­лач­ко за­кры­ва­ет солн­це, и от это­го как буд­то на­ду­ва­ет­ся чем-то неж­но зо­ло­ти­стым и все твои вос­по­ми­на­ния и раз­мыш­ле­ния кри­стал­ли­зу­ют­ся в ма­лень­кую свет­лую цепь ка­ких-то со­всем слу­чай­ных и пус­тя­ко­вых вос­по­ми­на­ний: как плы­вешь с па­пой и ма­мой по ка­ко­му-то зе­ле­но­му пру­ду и па­па да­ет те­бе по­гре­сти, как це­лу­ешь­ся, си­дя на брев­не у по­ту­хаю­ще­го ко­ст­ра, на ко­то­ром сто­ит ско­во­род­ка с жа­ре­ны­ми пес­ка­ря­ми, уже дав­но пре­вра­тив­ши­ми­ся в при­ят­но пах­ну­щие уголь­ки, как слу­ша­ешь на кух­не рас­ска­зы ба­буш­ки, как же­на ку­па­ет ма­лень­ко­го сы­на в пла­ст­мас­со­вой ван­ноч­ке и он улы­ба­ет­ся те­бе и те­п­лой во­дич­ке, лью­щей­ся из кув­ши­на ему на грудь.

          И в этот мо­мент уз­кий сол­неч­ный луч вы­ры­ва­ет­ся из об­ла­ка и ... про­хо­дит пря­мо че­рез твое серд­це.

          Кра­си­во, за­ман­чи­во, но... это не для ме­ня. Мо­ск­вич, ма­те­ма­тик, ... го­да ро­ж­де­ния, бес­пар­тий­ный, вы­пи­сы­ваю­щий еже­не­дель­ник “За ру­бе­жом” и жур­нал “Хи­мия и жизнь”, по­треб­ляю­щий эту хи­мию с про­дук­та­ми и про­во­дя­щий часть этой жиз­ни в оче­ре­дях, имею­щий же­ну-биохимика, не­по­слуш­ных де­тей и т.д. и т.п. — пре­крас­но зна­ет, что позд­не­го крым­ско­го не бу­дет. Не да­но!

          В об­щем, ин­фаркт, но не в Кры­му, а в Мо­ск­ве, и не в во­семь­де­сят с хво­сти­ком, а го­раз­до рань­ше, как ни ца­ра­па­ет ухо сло­во го­раз­до. И ес­ли не в по­сте­ли, не за пись­мен­ным сто­лом и не на ска­мей­ке над мо­рем, то где же?

          По­жа­луй, из под­хо­дя­ще­го ос­та­ет­ся лишь боль­шое фут­боль­ное по­ле - с зе­ле­ной тра­вой и силь­ным про­тив­ни­ком. Пра­во, фут­бол за­ме­ча­тель­ная иг­ра, хо­тя его и лю­бят по­ка­зы­вать по се­ро­му ящи­ку, ко­то­рый в га­зе­тах на­зы­ва­ют го­лу­бым. Иг­ра очень де­мо­кра­ти­че­ская. Не нуж­но ни дос­ту­па к за­кры­то­му кор­ту, ни друж­бы с тре­не­ром по пла­ва­нию, ни лыж мар­ки “Ро­синь­оль” с од­но­имен­ным мар­ке­ром. Иг­ра очень че­ст­ная. Врать но­га­ми, да еще муж­чи­нам, поч­ти не­воз­мож­но.

          Те­перь ко­гда. Не рань­ше се­ре­ди­ны вто­ро­го тай­ма. Пер­вый, из­ви­ни­те, я хо­тел бы отыг­рать и отыг­рать не­пло­хо. Но на­ша ко­ман­да все рав­но про­иг­ры­ва­ет. Про­тив ме­ня иг­ра­ет очень на­стыр­ный, очень бы­ст­рый мо­ло­дой па­рень. Все вре­мя фин­ты, рыв­ки, он по­сто­ян­но пе­ре­ме­ща­ет­ся по по­лю — я бе­гаю из по­след­них сил. И вот точ­ный пас ему на ход, он де­ла­ет ры­вок, я за ним, я не ус­пе­ваю, бе­гу и вдруг, ощу­ще­ние, буд­то май­ка на гру­ди лоп­ну­ла и тут же по­ни­маю, что это не май­ка, а что-то глуб­же. Зе­ле­ную тра­ву по­че­му-то по­ка­зы­ва­ют сра­зу круп­ным пла­ном, обе но­ги ухо­дят куда-то вбок, кру­гом сра­зу тем­не­ет, пол­ная тем­но­та.

          Но это не ко­нец. Точ­нее, мне ко­нец, а иг­ра не окон­че­на. Она толь­ко пре­рва­на. То­ва­ри­щи вы­но­сят ме­ня с по­ля и кла­дут не­по­да­ле­ку от во­рот про­тив­ни­ка. Я ле­жу блед­ный, смер­тель­но блед­ный. Иг­ро­ки про­тив­ни­ка, су­дья суе­тят­ся во­круг ме­ня, од­ни хо­тят бе­жать за ско­рой по­мо­щью, дру­гие де­лать мас­саж серд­ца, ис­кус­ст­вен­ное ды­ха­ние, снять бут­сы, что-то под­ло­жить под го­ло­ву. Но наш ка­пи­тан с горь­ким вы­ра­же­ни­ем ли­ца го­во­рит: “Его по­след­няя во­ля со­сто­ит в том, что­бы мы дои­гра­ли этот матч. Су­дья, по­жа­луй­ста, сви­сток”.

          Про­тив по­след­ней во­ли не по­прешь. Иг­ра во­зоб­нов­ля­ет­ся. Жаль толь­ко, что я не уви­жу ли­ца вра­та­ря, за во­ро­та­ми ко­то­ро­го ле­жу. Мой опе­кун, ко­то­ро­го я так и не дог­нал, все еще сто­ит со слег­ка от­кры­тым ртом — бе­гать, хо­дить, бить по мя­чу он не в со­стоя­нии. За­щи­та про­тив­ни­ка в шо­ке, на­па­де­ние не раз­ли­ча­ет цве­та фут­бо­лок. Я ни­ко­гда не уз­наю, с ка­ким сче­том вы­иг­ра­ет моя ко­ман­да, но она вы­иг­ра­ет. А зна­чит, я ум­ру по­бе­ди­те­лем.

          Ну, вот и все. Но хо­тя и мне, а те­перь и рас­ска­зу ко­нец, ну­жен еще не­боль­шой пост­скрип­тум, ма­лень­кое за­ме­ча­ние для ре­дак­то­ра, для Глав­но­го Ре­дак­то­ра. Я про­шу его, ес­ли он со­чтет мои пла­ны глу­пы­ми и не­уме­ст­ны­ми, по­ка­рать ме­ня, но не тро­гать тех, кто мне до­рог.


ПРОГУЛКА ДАЛЕКО

 

 

 

 

 

                                                                   Два чувства дивно близки нам 

                                                                   В них обретает сердце пищу 

                                                                   Любовь к отеческим гробам,

                                                                   Любовь к родному пепелищу.                                                                                         А. С. Пушкин 

 

          Вы­хо­жу из поч­ти пус­то­го ав­то­бу­са на по­след­ней ос­та­нов­ке. Вре­мя да­ле­ко за­пол­день, но ап­рель­ское сол­ныш­ко еще при­пе­ка­ет во­всю. Спра­ва, до са­мой Мо­ск­ва-ре­ки тя­нут­ся ря­ды тон­ких, не­дав­но вы­са­жен­ных пру­ти­ков. Сле­ва, до са­мо­го го­ри­зон­та, об­ра­зуя по­ло­гий ам­фи­те­атр, тя­нут­ся гро­мад­ные, не мень­ше чем в де­сять эта­жей, кор­пу­са но­во­го, на сто с лиш­ним ты­сяч че­ло­век, рай­она Мо­ск­вы — Стро­ги­но. Спе­ре­ди, за боль­шим ас­фаль­то­вым кру­гом, на ко­то­ром раз­во­ра­чи­ва­ют­ся ав­то­бу­сы, вид­ны раз­ва­лы свет­ло-ко­рич­не­во­го грун­та, че­рез ко­то­рые тя­нет­ся глу­бо­кая ка­на­ва с уже уло­жен­ной, мет­ро­во­го диа­мет­ра га­зо­вой тру­бой. Ря­дом с ней, про­ло­жен­ная буль­до­зе­ра­ми до­ро­га ве­дет в то, что еще пол­го­да на­зад на­зы­ва­лось Гос­пла­нов­ским Са­дом. Пры­гаю, где мож­но, от од­ной про­пле­ши­ны по­су­ше до дру­гой, а где не по­лу­ча­ет­ся, про­сто шле­паю по гря­зи. На­ле­во от до­ро­ги еще вид­ны по­лу­раз­би­тые сте­ны ка­ких-то са­ра­ев и на­кло­нен­ные, с об­ло­ман­ны­ми вет­вя­ми, боль­шие яб­ло­ни, спра­ва все уже про­утю­же­но буль­до­зе­ра­ми, рых­лая, с обод­ран­ным верх­ним сло­ем, по­ка­то под­ни­маю­щая­ся зем­ля, и толь­ко вдоль еще со­хра­нив­шей­ся внеш­ней ог­ра­ды Са­да тя­нут­ся два ря­да вы­со­чен­ных, с шес­ти­этаж­ный дом то­по­лей. Ко­гда же их по­са­ди­ли? Ка­жет­ся, на чет­вер­тый год по­сле ос­но­ва­ния. Зна­чит им без ма­ло­го три­дцать лет.

          Да, так и есть. Как раз в пя­ти­де­ся­том го­ду, на эти не­вы­со­кие, за­рос­шие тра­вой хол­мы, на ко­то­рых в вой­ну ме­ст­ко­му Гос­пла­на да­ли уча­ст­ки под кар­тош­ку, гос­пла­нов­цы при­шли са­жать свой сад. На­ре­за­ли по 12 со­ток. Мень­шей ме­ры для са­до­вых, не го­во­ря уже о дач­ных уча­ст­ках, то­гда не бы­ло. Раз­ме­ти­ли зем­лю, на­би­ли по уг­лам уча­ст­ков ко­лья и ста­ли ез­дить сю­да ка­ж­дое бо­жие вос­кре­се­нье (по суб­бо­там то­гда ра­бо­та­ли).

          Путь был не­близ­кий. Сна­ча­ла еха­ли на мет­ро до ко­неч­ной то­гда стан­ции  “Со­кол”. Здесь, поч­ти что на ок­раи­не Мо­ск­вы, са­ди­лись на 21-ый трам­вай и с то­гдаш­ним при­ят­ным трам­вай­ным зво­ном ка­ти­ли се­бе не­спеш­но ми­мо на­ряд­ных двух­этаж­ных дач По­кров­ско­го-Стреш­не­во, ми­мо длин­ных кир­пич­ных двух-, трех- и че­ты­рехэта­жек, в ко­то­рых жил мо­с­ков­ский ра­бо­чий люд, ми­мо при­зе­ми­стых из­бу­шек с ого­ро­да­ми, опять же до по­след­ней трам­вай­ной ос­та­нов­ки — де­рев­ни Щу­ки­но. Де­рев­ня эта вы­хо­ди­ла к бе­ре­гу Мо­ск­ва-ре­ки, не­по­да­ле­ку от пер­во­го шлю­за ка­на­ла Мо­ск­ва - Вол­га. Здесь, под не­сколь­ко не­до­уме­ваю­щи­ми взгля­да­ми де­ре­вен­ских жи­те­лей, гос­пла­нов­цы со сво­им вос­крес­но-ра­бо­чим скар­бом шли че­рез де­рев­ню к при­ста­ни реч­но­го трам­вай­чи­ка, офи­ци­аль­но име­нуе­мо­го реч­ным те­п­ло­хо­дом, а на­зы­вае­мо­го все­ми про­сто ка­те­ром.

          Ма­ма, па­па и ба­буш­ка с ло­па­та­ми, сум­ка­ми с за­па­сом про­ви­зии и во­ды как все­гда не­мно­го от­ста­ли, а я на­лег­ке, впри­прыж­ку про­бе­гаю ря­ды ака­ций, ве­ду­щих к бе­ре­гу, вы­ска­ки­ваю на ак­ку­рат­но за­мо­щен­ную бу­лыж­ни­ка­ми на­бе­реж­ную и ви­жу, что у при­ста­ни уже сто­ит бе­лый кра­са­вец ка­тер, а на бе­ре­гу ни­ко­го нет, все уже се­ли. “Ма­ма, па­па, ба­буш­ка, ско­рее, ско­рее, ка­тер от­хо­дит!” Они при­пус­ка­ют­ся бе­жать, а гос­пла­нов­цы, за­пол­нив­шие ка­тер, за­ви­дя сво­их, друж­но кри­чат ка­пи­та­ну, ко­то­рый в фу­раж­ке с зо­ло­тым око­лы­шем, важ­но вы­пя­чи­ва­ет­ся из вы­со­кой с от­кры­ты­ми ок­на­ми руб­ки: “Ка­пи­тан, по­го­ди, по­го­ди, не­множ­ко”. Ши­ро­кий де­ре­вян­ный трап уже уб­ран, ка­тер мел­ко дро­жит от мощ­ной ра­бо­ты дви­га­те­ля, но мат­рос во­про­си­тель­но взгля­нув на ка­пи­та­на и по­лу­чив важ­ный одоб­ри­тель­ный ки­вок, не спе­шит сни­мать чал­ку с тол­сто­го чу­гун­но­го стоя­ка с боль­шой круг­лой шиш­кой. Я, ба­буш­ка, ма­ма и па­па по­оче­ред­но пе­ре­ска­ки­ва­ем че­рез уз­кую щель, на дне ко­то­рой пле­щет­ся тем­ная во­да с мас­ля­ны­ми раз­во­да­ми и, за­дро­жав и за­сту­чав еще силь­нее, ка­тер мед­лен­но от­хо­дит от при­ста­ни, да­ет низ­кий ба­со­вый гу­док и де­лая ши­ро­кий раз­во­рот, вы­хо­дит на про­стор Мо­ск­ва-ре­ки.

          Ко­неч­но, как и боль­шин­ст­во взрос­лых, я мо­гу спус­тить­ся по кру­той, на­стоя­щей мор­ской ле­ст­ни­це вниз, в уют­ный ниж­ний са­лон и там че­рез круг­лый с мед­ным обод­ком ил­лю­ми­на­тор смот­реть как со­всем близ­ко от ме­ня бу­дет пе­нить­ся од­на и та же не­ис­че­заю­щая вол­на, слу­шать гус­той стук дви­га­те­ля, а ес­ли по­ве­зет, то и уви­деть его бле­стя­щие от мас­ла бо­ка че­рез при­от­кры­тую ме­ха­ни­ком дверь, и вдох­нуть при­ят­ный ма­шин­ный за­пах, но го­раз­до ин­те­рес­ней ос­тать­ся на верх­ней па­лу­бе, усе­сть­ся на по­лу­круг­лую ска­мей­ку впе­ре­ди ка­пи­тан­ской руб­ки и при­дер­жи­вая кеп­ку ру­кой и ощу­щая ле­вой ще­кой на­бе­гаю­щий све­жий ве­тер, смот­реть на пра­вый бе­рег, где рас­сти­ла­ет­ся бес­край­нее по­ле Ту­шин­ско­го аэ­ро­дро­ма с ма­лень­ки­ми фи­гур­ка­ми зе­ле­ных и се­реб­ри­стых са­мо­ле­ти­ков.

          Че­рез чет­верть ча­са это­го за­ме­ча­тель­но­го пла­ва­ния ка­тер на­чи­на­ет при­жи­мать­ся к вы­со­ко­му ле­во­му бе­ре­гу, на кру­че ко­то­ро­го ле­пят­ся ко­со­ва­тые до­миш­ки де­рев­ни Стро­ги­но, а пас­са­жи­ры на­чи­на­ют суе­тить­ся и тол­пить­ся у ле­во­го бор­та. По­сле ко­рот­кой, но важ­ной це­ре­мо­нии бро­са­ния и за­кре­п­ле­ния чал­ки на небольшую чугунную тумбу, ка­тер при­ча­ли­ва­ет к стро­гин­ской при­ста­ни. Она на­хо­дит­ся в се­ре­ди­не де­рев­ни. Под­ни­ма­ем­ся на вы­со­кий бе­рег и идем на­пра­во по ши­ро­кой де­ре­вен­ской ули­це, про­хо­дим глу­бо­кий ов­раг с по­ко­сив­шей­ся ке­ро­си­но­вой лав­кой, в ко­то­рую ле­том мы с ба­буш­кой хо­дим за ке­ро­си­ном, сно­ва идем по де­рев­не, про­хо­дим до­мик те­ти Та­ни, где мы сни­ма­ли ком­на­ту в то ле­то, ко­гда ро­ди­лась ма­лень­кая Ле­ноч­ка и я по­мо­гал ма­ме ку­пать ее в ма­лень­кой цин­ко­вой ван­не, гор­дясь сво­им уме­ни­ем лить те­п­лую во­ду из кув­ши­на на ее ло­бик, не по­па­дая в рас­то­пы­рен­ные чер­ные гла­зен­ки, а па­па был в это вре­мя в ко­ман­ди­ров­ке на Даль­нем Вос­то­ке и при­слал нам от­ту­да бан­де­ро­лью два то­ма “Да­ви­да Коп­пер­фил­да”, ко­то­рые ма­ма чи­та­ла мне по ве­че­рам, вы­хо­дим на тро­пин­ку че­рез по­ле, от­де­ляю­щее де­рев­ню от Са­да, ле­том на этом по­ле ко­ло­сит­ся не­вы­со­кая пше­ни­ца, и на­ко­нец, вме­сте с длин­ной силь­но рас­тя­нув­шей­ся це­поч­кой гос­пла­нов­цев, впол­за­ем в Глав­ные Во­ро­та, ря­дом с Боль­шим Са­ра­ем. Все уча­ст­ки вид­ны на­сквозь, ведь еще ни до­ма, ни са­раи, ни за­бо­ры не по­строе­ны (и стро­ить их ка­те­го­ри­че­ски за­пре­ще­но, как впро­чем бу­дет за­пре­ще­но и то­гда, ко­гда уже все их по­стро­ят), яб­лонь­ки и виш­ни тор­чат ма­лень­ки­ми чах­лы­ми де­рев­ца­ми, ма­ли­на - без­ли­ст­вен­ны­ми пал­ка­ми, а ос­таль­ное ка­жет­ся на­ты­кан­ны­ми безо вся­ко­го смыс­ла пру­ти­ка­ми.

          Сей­час, ко­гда я иду по раз­мок­шей гли­ни­стой до­ро­ге, все опять вид­но поч­ти на­сквозь — ме­ня ок­ру­жа­ет го­лая зем­ля­ная рав­ни­на. Од­на­ко, прой­дя по до­ро­ге еще мет­ров сто, при­смот­рев­шись, я по­ни­маю, что то, что от ас­фаль­то­во­го кру­га ка­за­лось мне да­ле­кой ли­ни­ей го­ри­зон­та — это гро­мад­ный вал, воз­двиг­ну­тый буль­до­зе­ра­ми из сне­сен­ных яб­лонь, раз­би­тых стен и зем­ли. За­лезть на не­го не­воз­мож­но — слиш­ком гряз­но. До­ро­гу вдоль га­зо­вой тру­бы пе­ре­се­ка­ет дру­гая, та­кая же гли­ни­стая и сы­рая. По ней мож­но бы­ло бы обой­ти, но сна­ча­ла я хо­чу по­нять, где я стою. Вро­де я дол­жен быть где-то на­про­тив Кля­тов­ско­го до­ма. Пра­вее долж­ны быть Тинь­ков­ский и Мир­зоя­нов­ский уча­ст­ки. Но они же бы­ли со­вер­шен­но ров­ные, а я стою на по­ло­гом ска­те. Не сра­зу до ме­ня до­хо­дит, что встре­тив­шая­ся буль­до­зер­ная до­ро­га не сов­па­да­ет со ста­рой, с на­стоя­щей. До нее еще мет­ров 20. На чьем же уча­ст­ке я стою? Кто здесь жил? Как и на мно­гих дру­гих уча­ст­ках хо­зяе­ва сме­ни­лись и по­строи­ли но­вый дом. А рань­ше, рань­ше тут же стоя­ла ма­лень­кая хи­бар­ка, а в ней, бо­же мой, тут же жи­ла Вер­ка. Сра­зу вспо­ми­на­ет­ся то су­ма­сшед­шее ле­то, ле­то по­сле вось­мо­го клас­са. Днем от­сы­па­лись чуть не до обе­да, а ко­гда стем­не­ет — тан­цы под за­вод­ной па­те­фон, а еще позд­нее и чуть ли не всю ночь иг­ра­ли в по­кер на день­ги. Да ка­кие там день­ги, на ста­рое се­реб­ро, по ны­неш­ним зна­чит на ме­дя­ки. А сколь­ко стра­сти, сколь­ко ра­до­сти и от­чая­ния: та­ко­го азар­та боль­ше в жиз­ни не бы­ло. Да, впро­чем, я ни­ко­гда и не иг­рал боль­ше в кар­ты на день­ги. Вид­но тем ле­том все и сыг­рал. А вот где-то здесь мы це­ло­ва­лись, ко­гда я про­во­жал ее по­сле тан­цев. А по­том пи­ли на­лив­ку и сно­ва це­ло­ва­лись, но уже в их хи­ба­ре, где-то со­всем ря­дом. В па­мя­ти ус­луж­ли­во всплы­ва­ет мед­вя­ный за­пах лет­ней но­чи, на­лив­ки, Вер­ки­ных губ, бе­ше­ное стре­ко­та­ние куз­не­чи­ков и мо­лоч­ный ту­ман за ог­ра­дой. Как при­ят­но и слад­ко шу­ме­ло в го­ло­ве, кровь ка­за­лось шла по те­лу толч­ка­ми, а во­круг толь­ко ту­ман и куз­не­чи­ки. А на сле­дую­щее ле­то Вер­ка уже не прие­ха­ла к дя­де. А по­том я ви­дел ее толь­ко два раза, но уже не ху­день­кой ди­ко­ва­той дев­чон­кой, а взрос­лой жен­щи­ной с ли­ты­ми бед­ра­ми, и толь­ко гла­за у нее ос­та­лись рас­ко­сы­ми и смею­щи­ми­ся. Ка­кая-то она сей­час? Ну, лад­но, на­до ид­ти.

          Про­хо­жу по до­ро­ге на­пра­во до со­хра­нив­шей­ся внеш­ней ог­ра­ды. Все пра­виль­но, вот мои то­по­ля. Во­сем­на­дцать ги­ган­тов сра­зу вы­де­ля­ют­ся из все­го ря­да ка­зен­ных, то­же вы­со­чен­ных де­ревь­ев. Тот день, ко­гда я с пла­чем до­та­щил тя­же­лую охап­ку са­жен­цев от Боль­шо­го Са­рая до на­ше­го уча­ст­ка, дав­но стал се­мей­ной ле­ген­дой. Как и в ка­ж­дой ле­ген­де боль­шин­ст­во под­роб­но­стей поя­ви­лись зад­ним чис­лом, но что я твер­до пом­ню, это что день был пре­крас­ный, что пла­кал я не от тя­же­сти, а от оби­ды, что ни­кто не при­шел ко мне на по­мощь. До­ро­га ря­дом с то­по­ля­ми со­хра­ни­лась, я про­хо­жу по ней даль­ше и с ра­до­стью ви­жу, что фа­са­ды всех уча­ст­ков, при­мер­но на чет­верть их глу­би­ны, уце­ле­ли, хо­тя в за­бо­рах тут и там зия­ют ог­ром­ные про­ло­мы.

          Ми­мо ро­ди­тель­ско­го уча­ст­ка про­хо­жу, ста­ра­ясь не гля­деть на не­го. Я за­ра­нее ре­шил, что за­гля­ну на не­го на об­рат­ном пу­ти, ко­гда уже на­ко­паю ма­ли­ны. А то как в про­шлую по­езд­ку про­ма­юсь на нем по­ка не стем­не­ет, под­би­рая об­рыв­ки ка­ких-то пи­сем, раз­гля­ды­вая ста­рые “Огонь­ки” и пы­та­ясь вы­ко­пать ста­рую ир­гу, не об­ру­бив ее кор­ни. Я иду по до­ро­ге, по ко­то­рой ты­ся­чи раз я хо­дил на реч­ку или к ав­то­бу­су. Про­хо­дя ми­ме ка­ж­до­го уча­ст­ка, вспо­ми­наю тех, кто там жил. Ста­рик К-­нов, — он хо­дил в ста­ром за­са­лен­ном авиа­ци­он­ном ком­би­не­зо­не, все­гда при­вет­ли­во за­го­ва­ри­вал с ба­буш­кой и со мной, а я, гля­дя на его не­боль­шое, мяг­кое, с крас­ны­ми про­жил­ка­ми ли­цо, ка­ж­дый раз ду­мал: “Не­у­же­ли этот че­ло­век на тре­тий день по­сле на­ча­ла вой­ны ле­тал бом­бить Бер­лин?” Ста­рик Т-ь­ев, — он дав­но умер, а сын его, при­ем­ный, как го­во­ри­ли, сго­рел здесь же в са­ду во вре­мя по­жа­ра. В по­след­ние го­ды он за­ши­бал и по­яв­лял­ся в са­ду ред­ко, ка­кой-то уг­рю­мый, на­бы­чен­ный. А ведь я пом­ню его еще со­всем маль­чиш­кой, чуть стар­ше нас. Су­ма­ро­ков­ский уча­сток. Здесь жил по­кой­ный отец Сер­гея. Ка­кой при­ят­ный был че­ло­век. Ко­гда он раз­го­ва­ри­вал, на его круп­ном бла­го­род­ном ли­це все­гда ца­ри­ла улыб­ка, да­же в его по­след­нее ле­то, ко­гда он знал, что уже об­ре­чен. Здесь за­бо­ры уже по­ва­ле­ны и за ни­ми что-то бе­ле­ет. На­вер­ное, из­вест­ка на ос­тат­ках бе­ле­ных стен. Даль­ше вро­де то­же.

          Пе­ре­сту­паю че­рез за­бор, под­хо­жу к этой из­вест­ке по­бли­же и бу­к­валь­но ра­зе­ваю рот. Пе­ре­до мной зем­ля­ной вал, из ко­то­ро­го тор­чат ство­лы и кор­ни мо­гу­чих яб­лонь. И эти по­ва­лен­ные, из­ло­ман­ные, из­мо­ча­лен­ные буль­до­зе­ра­ми яб­ло­ни ц в е т у т. При­шла по­ра цве­сти и по­ви­ну­ясь че­му, ка­ко­му го­ло­су, ка­ко­му ин­стинк­ту они буй­но за­цве­ли бе­лым и ро­зо­вым цве­том. Кор­ни у мно­гих вы­вер­ну­ты и тор­чат на­ру­жу, но на них ос­та­лось мно­го зем­ли и она вер­но слу­жит свою ве­сен­нюю служ­бу, от­да­вая кор­ням си­лы и со­ки. Да, ве­сен два­дцать я лю­бо­вал­ся цве­ту­щи­ми яб­ло­ня­ми, но та­ко­го цве­те­ния я ни­ко­гда не ви­дел и дай Бог боль­ше не уви­жу.

          По­сто­яв не­под­виж­но, ти­хо воз­вра­ща­юсь на­зад, но иду те­перь не по до­ро­ге, а вдоль за­бо­ров с внут­рен­ней сто­ро­ны уча­ст­ков. До­мов дав­но уже нет — хо­ро­шие пе­ре­вез­ли на но­вое ме­сто по Ка­зан­ской до­ро­ге, ту­да, где нам да­ли но­вые уча­ст­ки, уже по шесть со­ток, пло­хие — со­жгли па­ца­ны. Кру­гом на­ва­ле­но ба­рах­ло. Ка­кие-то ржа­вые ло­па­ты, сов­ки, по­ло­ман­ные дет­ские иг­руш­ки, вед­ра, ме­тал­ли­че­ские ре­шет­ки, де­ре­вян­ные сто­ли­ки, ящи­ки, кус­ки дер­ман­ти­на, ка­кие-то де­та­ли и еще мно­же­ст­во вся­кой вся­чи­ны, что не­за­ви­си­мо от во­ли хо­зя­ев на­ка­п­ли­ва­ет­ся на са­до­вых уча­ст­ках. А ведь еще со­всем не­дав­но все это че­ст­но слу­жи­ло сво­им хо­зяе­вам. Де­ти, при­ез­жая сю­да в мае по­сле дол­гой зи­мы, с ра­до­стью бро­са­лись к про­шло­год­ним и по­за­прош­ло­год­ним иг­руш­кам, ма­шин­кам, ку­би­кам. На эту об­ло­ман­ную мра­мор­ную пли­ту, на­вер­ное, ста­ви­ли вы­мы­тую по­су­ду, за круг­лым де­ре­вян­ным сто­лом с пу­за­той рез­ной нож­кой ле­том пи­ли чай под яб­ло­ней, про­во­ло­кой под­вя­зы­ва­ли ма­ли­ну, в трех­лит­ро­вой бак­лю­хе хра­ни­лось виш­не­вое ва­ре­нье, в щер­ба­тую пол­лит­ро­вую бан­ку со­би­ра­ли чер­вя­ков с кры­жов­ни­ка, на тол­стом ка­на­те ви­се­ли ка­че­ли, а пу­за­тая пле­те­ная кор­зи­на пом­нит те уро­жаи клуб­ни­ки, ко­то­рые со­би­ра­ли лет че­рез де­сять по­сле за­клад­ки са­да, ко­гда клуб­ни­ка во­шла в си­лу, де­ре­вья еще не вы­рос­ли и в ию­не все бы­ло за­ли­то солн­цем, а эн­ту­зи­аз­му бы­ло по­боль­ше. Мо­жет быть, ка­кой-ни­будь ста­рин­ный ро­яль и про­дол­жа­ет жить по­сле смер­ти сво­его хо­зя­ина, но с эти­ми ве­ща­ми все про­изош­ло по дру­го­му. От­став­лен­ные от де­ла, вы­ки­ну­тые со сво­их мест, по­те­ряв­шие связь, они бы­ст­ро пре­вра­ти­лись в гру­ду не­нуж­но­го хла­ма.

          Ну лад­но, ма­ли­ны, ко­то­рую я ищу, здесь нет, на­до где-то пе­ре­хо­дить ка­на­ву с тру­бой на дне. На­хо­жу ме­сто, где зем­ля с обе­их сто­рон силь­но об­ва­ли­лась и спус­ка­юсь вниз. Стоя на га­зо­вой тру­бе и гля­дя на раз­рез ка­на­вы, я с удив­ле­ни­ем за­ме­чаю, что чер­ный слой пло­до­род­ной зем­ли, ко­то­рую я толь­ко что ме­сил, очень то­нок - при­бли­зи­тель­но сан­ти­мет­ров три­дцать, кой-где чуть боль­ше, мак­си­мум пол­мет­ра, а ни­же и так на всем про­тя­же­нии ка­на­вы - чис­тый жел­тень­кий пе­со­чек. По­лу­ча­ет­ся, что эти ве­ли­ко­леп­ные, в об­хват яб­ло­ни, у ко­то­рых яб­ло­ки с верх­них ве­ток сни­ма­ли че­ты­рех­мет­ро­вы­ми шес­та­ми со спе­ци­аль­ной ро­зет­кой на кон­це, эти виш­ни, у ко­то­рых яго­ды на вер­хуш­ках ос­тав­ля­ли пти­цам, по­то­му что их не со­бе­решь ни с ка­кой ле­ст­ни­цы, ма­ли­на с боль­ши­ми бор­до­вы­ми или жел­ты­ми яго­да­ми, кры­жов­ник, по­ев ко­то­рый по дру­го­му от­но­сишь­ся к из­вест­но­му че­хов­ско­му ге­рою, клуб­ни­ка, ко­то­рая в жар­кий июль­ский пол­день так ап­пе­тит­но ле­жа­ла в боль­шой мис­ке, за­ли­тая не­мно­го не до­вер­ху мо­ло­ком из по­гре­ба, цве­ты сот­ни ви­дов и ты­сяч рас­цве­ток, вы­ра­щен­ные жен­щи­на­ми на клум­бах и вдоль до­ро­жек, - все это вы­рос­ло на то­нень­ком слое пло­до­род­ной зем­ли. Да и его то рань­ше не бы­ло. Он же вы­рос за эти три­дцать лет. Сна­ча­ла му­жи­ки во­зи­ли на­воз на под­во­дах. По­том, ко­гда в де­рев­нях ста­ли ис­че­зать ко­ни, ко­ро­вы и ку­ры, под­во­ды то­же ста­ли ис­че­зать, но поя­ви­лись ле­вые ма­ши­ны с ле­вым на­во­зом и тор­фом. Сна­ча­ла их по­ку­па­ли толь­ко бес­пар­тий­ные и не­соз­на­тель­ные са­до­во­ды и бес­пар­тий­ные и не­соз­на­тель­ные чле­ны се­мей пар­тий­ных и соз­на­тель­ных, по­том все. Как ле­вые, так и пра­вые удоб­ре­ния сва­ли­ва­лись у ка­лит­ки. А даль­ше, са­до­вод брал свою вер­ную тач­ку с од­ним ко­ле­сом и дву­мя руч­ка­ми и на­чи­нал при­ве­зен­ное доб­ро раз­ва­жи­вать по все­му уча­ст­ку, с тол­ком и ра­зу­ме­ни­ем вно­ся его в зем­лю. Ну и ко­неч­но по­ли­вая все это сво­им по­том, де­сять и сто раз пе­ре­ло­па­чи­вая зем­лю на пол­шты­ка, на штык и глуб­же.

          Вы­ле­заю из ка­на­вы и по­па­даю в срав­ни­тель­но уце­лев­шие мес­та. По ос­тав­шим­ся де­ревь­ям и фун­да­мен­там до­мов вид­но, что я по­пал на по­ло­су очень кре­пень­ких хо­зяй­ст­вен­ных му­жич­ков. Хо­ро­шие кир­пич­ные фун­да­мен­ты, все как по­ла­га­ет­ся, от­ду­ши­ны, изо­ля­ция в два слоя, в до­ма про­ло­же­ны во­до­про­вод­ные тру­бы. До­мов то прав­да нет. Об­на­жен­ные фун­да­мен­ты и тем­ные про­ва­лы по­гре­бов. По­гре­ба то­же дай Бог. Ка­мен­ные ле­ст­ни­цы, бе­тон­ные пе­ре­кры­тия, элек­три­че­ское ос­ве­ще­ние. Очень, очень не­дур­но. Здесь и ма­ли­на долж­ны быть не­пло­хая. Так и есть, боль­шая часть вы­ко­па­на, но в уг­лу кое-что ос­та­лось. На­чи­наю вы­ка­пы­вать. Очень хо­ро­шая ма­ли­на. Моч­ка у ка­ж­до­го кус­та та­кая, что ес­ли зем­лю не от­рях­нуть, так боль­ше шес­ти кус­тов не уве­зешь. Ук­ла­ды­ваю в рюк­зак и про­сто ра­ди ин­те­ре­са про­хо­жу еще не­мно­го даль­ше.

          Про­ле­заю че­рез ды­ру в за­бо­ре, оги­баю ка­кую-то кух­ню и, как пе­ред цве­ту­щи­ми яб­ло­ня­ми, вновь за­сты­ваю, оше­лом­лен­ный. Пе­ре­до мной, ок­ру­жен­ный со всех сто­рон пе­ре­па­хан­ной зем­лей, ого­ро­жен­ный креп­ким за­бо­ром, сто­ит со­вер­шен­но це­лый са­до­вый уча­сток, ка­ки­ми все они бы­ли еще год на­зад, с до­ми­ком, с кух­ней, с убор­ной, с ак­ку­рат­ны­ми ря­да­ми смо­ро­ди­ны и с ма­ли­ной по пе­ри­мет­ру. За­бор во­круг уча­ст­ка ук­ре­п­лен сучь­я­ми, об­мо­тан про­во­ло­кой. — Вид­но, что уча­сток в оса­де, в на­стоя­щей оса­де, ведь во­ду и элек­три­че­ст­во дав­но от­клю­чи­ли. Ах, да, ма­ма же го­во­ри­ла, это уча­сток Ко­те­ва, ко­то­рый ска­зал, что луч­ше здесь ум­рет, чем уе­дет и всю зи­му про­жил на уча­ст­ке. Буль­до­зе­ры и трак­то­ра его объ­ез­жа­ют. На них си­дят лю­ди. Мо­жет быть им жал­ко его, мо­жет быть не хо­тят свя­зы­вать­ся. Та­кой ведь и под буль­до­зер ля­жет. Что де­лать? По­дой­ти по­го­во­рить? А что я ему ска­жу? Что я то­же са­до­вод, но толь­ко та­кой, что под буль­до­зер не ля­жет и что я со­чув­ст­вую ему всей ду­шой, но прие­хал сю­да за са­жен­ца­ми ма­ли­ны для но­во­го уча­ст­ка. Ста­ра­ясь не шу­меть и опус­тив го­ло­ву, я по­во­ра­чи­ва­юсь и ухо­жу.

          Иду пря­мо по па­ха­но­му по­лю. Сбо­ку вы­ска­ки­ва­ет стая со­бак. Их масть и об­лик по­че­му-то очень зна­ко­мы. Да это же по­том­ст­во Друж­ка - чер­но-бе­ло­го ко­бе­ля, ко­то­рый при­бил­ся к сто­ро­жу и че­рез не­сколь­ко лет был офи­ци­аль­но за­чис­лен на ка­зен­ное до­воль­ст­во. Не­офи­ци­аль­но он за­вел се­бе под­ру­гу и ще­нят. Это бы­ло дав­но. Те­перь здесь бе­га­ют и вну­ки и пра­вну­ки. Друж­ка сто­рож мо­жет быть и взял на но­вый уча­сток, но всю эту сво­ру с со­бой не возь­мешь. А ха­рак­те­ром они все бы­ли в Друж­ка, спо­кой­ные, ум­ные псы. Днем ни­ко­гда ни­ко­го не об­ла­ют, толь­ко хво­стом по­ма­шут. Но­чью не­мно­го по­гав­ка­ют, что­бы ли­хой че­ло­век знал, что со­ба­ки в Са­ду есть, а до­б­рый по­ни­мал, что до­воль­ст­вие идет не зря. Сей­час, за­ви­дев ме­ня, со­ба­ки под­жи­ма­ют хво­сты и ис­пу­ган­но обе­га­ют сто­ро­ной. Вид у них жал­кий и ди­кий. Нам то, лю­дям, ка­ков этот раз­гром, а для них на­сту­пил поч­ти что ко­нец све­та. Весь свой со­ба­чий век они зна­ли, что ко­гда при­хо­дит зи­ма и на­чи­на­ют ле­тать хо­лод­ные бе­лые му­хи, на­до дер­жать­ся по­бли­же к сто­рож­ке, где мож­но и по­спать в те­п­лых се­нях и при­стро­ить­ся к мис­ке с по­хлеб­кой. Вес­ной бе­ги к ка­лит­ке и во­ро­там. Са­до­во­ды ва­лят ва­лом. Уз­на­ют сво­их “гос­пла­нов­ских” со­бак и ред­ко кто не уго­стит кус­ком бу­тер­бро­да. Ле­том и со­всем раз­до­лье. При­хо­ди на лю­бой уча­сток, где обе­да­ют на ули­це. Ма­ши хво­стом и смот­ри умиль­но на хо­зя­ев, луч­ше на ма­лень­ких. На­кор­мят так, что брю­хо за­бо­лит. Но этой зи­мой на­ча­лось что-то страш­ное. Гро­мад­ные ры­ча­щие зве­ри с тя­же­лым не­при­ят­ным за­па­хом на­ча­ли ло­мать за­бо­ры и ка­лит­ки, а по­том и до­ма и сгре­бать все в боль­шие ку­чи. По­том они ста­ли унич­то­жать до­ро­ги и за­вет­ные тро­пин­ки. Ис­чез­ли лю­ди, сто­рож­ка и еда. Ста­ли бро­сать кам­ня­ми и бить пал­ка­ми. С ми­ром слу­чи­лось что-то страш­ное. Да, что-то страш­ное. Про­щай­те, ми­лые псы. Как и по­след­не­му са­до­во­ду мне боль­ше не­че­го вам ска­зать. И по­ра ид­ти даль­ше, солн­це на­чи­на­ет са­дить­ся.

          К ро­ди­тель­ско­му уча­ст­ку под­хо­жу с ты­лу, со сто­ро­ны “сло­на”, так ба­буш­ка зва­ла баш­не­об­раз­но­го уг­рю­мо­го со­се­да. Слон про­дал свой уча­сток мно­го лет на­зад. Но­вый со­сед был не­вы­со­ким и очень веж­ли­вым от­став­ным во­ен­ным, но ба­буш­ка, а за ней и мы упор­но на­зы­ва­ли эту сто­ро­ну све­та сло­но­вой. Боль­шая часть де­ревь­ев с на­ше­го уча­ст­ка сне­се­на и из их ство­лов, зем­ли и еще не­рас­та­яв­ших об­лом­ков се­ро­го на по­верх­но­сти льда на на­шей гра­ни­це со сло­ном буль­до­зе­ры воз­двиг­ли оче­ред­ной вал. Я за­ле­заю на не­го, на­чи­наю пе­ре­сту­пать че­рез гро­мад­ные об­ло­ман­ные ство­лы и вне­зап­но ос­та­нав­ли­ва­юсь: я уз­наю их. Вот Мель­ба, рос­шая око­ло кух­ни, у нее бы­ли за­ме­ча­тель­но крас­но­бо­кие, круп­ные соч­ные яб­ло­ки, вот ле­жит Фар­фо­ро­вая, ее яб­ло­ки бы­ли не­боль­ши­ми, не­обыч­но бе­ло­го цве­та, вот Ан­то­нов­ка, под ко­то­рой па­па ста­вил шез­лонг, вот моя лю­би­ми­ца — Ко­рич­но-по­ло­са­тое, ее яб­ло­ки име­ли очень не­обыч­ный, слег­ка пря­ный вкус, кра­са­ви­ца Ки­тай­ка — яб­ло­ки на ней к осе­ни ста­но­ви­лись ян­тар­но про­зрач­ны­ми и не­обы­чай­но вкус­ны­ми, еще од­на Ки­тай­ка, но уже с ма­лень­ки­ми крас­ны­ми яб­лоч­ка­ми, из ко­то­рой ва­ри­лось за­ме­ча­тель­ное ва­ре­нье, все яб­лоч­ки ос­тав­ля­лись це­лы­ми. Сорт этой яб­ло­ни был проч­но за­быт и она на­зы­ва­лась “коль­у­бор­ной”. Вот эта рос­ла пря­мо на ку­хон­ной тер­ра­се. Тер­ра­су при­строи­ли позд­нее, яб­ло­ню со­хра­ни­ли, про­ру­бив в кры­ше ок­но. Ее яб­ло­ки бы­ли не очень вкус­ны­ми, но так при­ят­но бы­ло сры­вать их и есть стоя на по­ло­гой же­лез­ной кры­ше, за­ли­той солн­цем. Боль­шин­ст­во вет­вей об­ло­ма­ны или из­мо­ча­ле­ны но­жа­ми буль­до­зе­ров, но я ни од­ну не спу­тал. Это не­уди­ви­тель­но. Я ви­дел их два­дцать с лиш­ним лет и не про­сто ви­дел. Ко­гда-то мы с ма­мой их об­ре­за­ли, фор­ми­руя кро­ну, по­том я во­зил под них торф и на­воз, пе­ре­ка­пы­вал под ни­ми зем­лю, по­лол, осе­нью при­вя­зы­вал лов­чие поя­са для гу­се­ниц, ма­зал са­до­вым ва­ром тре­щи­ны, а ко­гда яб­ло­ни ста­ли гро­мад­ны­ми раз­ве­си­сты­ми де­ревь­я­ми, я да­же ла­зил по креп­ким ниж­ним вет­кам, со­би­рая яб­ло­ки. Под ни­ми иг­ра­ла Ле­ноч­ка, а по­том Кос­тя и Минь­ка. Про­щай­те ми­лые яб­ло­ни. Не знаю в ка­кой рай от­ле­тят ва­ши бе­ло-ро­зо­вые ду­ши пах­ну­щие ва­ши­ми яб­ло­ка­ми, но на этой са­до­вой зем­ле вы про­жи­ли свои жиз­ни очень че­ст­но.

          Сле­зая вниз, я за­це­п­ля­юсь но­гой за ку­сок ка­кой-то оцин­ко­ван­ной тру­бы и чуть не па­даю. От­ку­да она взя­лась? У нас же не бы­ло оцин­ко­ван­ных труб. При­гля­ды­ва­юсь пов­ни­ма­тель­нее и ви­жу, что это быв­ший по­ру­чень у крыль­ца. Я сам при­ла­дил его лет пять на­зад, ко­гда ба­буш­ка ста­ла ино­гда па­дать, зап­нув­шись о что-ни­будь и не в си­лах удер­жать на ве­су свое по­груз­нев­шее те­ло. Мы боя­лись как бы она не уда­ри­лась о кир­пич­ное крыль­цо. Под­хо­жу к фун­да­мен­ту до­ма. Под быв­шей дет­ской ве­ран­дой ва­ля­ют­ся пар­ке­ти­ны, ко­то­рые ре­бя­та лю­би­ли рас­кла­ды­вать на по­лу. Са­мо­дель­ный ко­раб­лик из про­во­ло­ки. Ку­би­ки. Мно­же­ст­во сло­ма­ных до­сок. Уж очень по­спеш­но пе­ре­ез­жа­ли. Око­ло крыль­ца со­хра­ни­лись кус­ты клуб­ни­ки. А вот гряд­ка, на ко­то­рой все­гда са­жа­ли ре­пу. На гряд­ках под быв­ши­ми пар­ни­ка­ми уже зе­ле­не­ют ка­кие-то мно­го­лет­ни­ки.

          Слег­ка тем­не­ет и вспом­нив, что я хо­тел еще вы­ко­пать куст кры­жов­ни­ка, на ко­то­ром рос­ли ма­лень­кие чер­ные ягод­ки, на­чи­наю бы­ст­ро его ока­пы­вать. Зем­ля по ве­сен­не­му на­бух­ла и у ме­ня ухо­дит боль­ше пол­ча­са, что­бы вы­ко­пать куст, обер­нуть его по­ли­эти­ле­ном и за­су­нуть в рюк­зак. Что­бы не­мно­го от­дох­нуть и ог­ля­деть­ся, не за­был ли я при­хва­тить еще че­го-ни­будь цен­но­го, при­са­жи­ва­юсь на боль­шое брев­но око­ло сло­ман­но­го га­ра­жа. По­че­му-то мне со­всем не гру­ст­но. То шел по чу­жим уча­ст­кам и чуть не пла­кал. А тут гля­жу на руи­ны са­да и буд­то-то че­му-то рад. Мо­жет быть то­му, здесь не слыш­но при­выч­но­го го­род­ско­го шу­ма и очень ти­хо. А мо­жет быть то­му, что солн­це слег­ка опус­ти­лось за го­ри­зонт и его лу­чи так неж­но ос­ве­ща­ют все во­круг, и при­ят­но пах­нет ап­рель­ской пре­лью.

          И вдруг ме­ня как буд­то про­ни­зы­ва­ет то­ком, я вне­зап­но по­ни­маю по­че­му у ме­ня ра­до­ст­но на ду­ше ко­гда я гля­жу на эту раз­ру­ху. Ведь ба­буш­ка умер­ла про­шлой вес­ной, в мар­те, а ло­мать сад ста­ли про­шлой осе­нью, и она умер­ла ни­че­го не зная о его ны­неш­ней судь­бе. Она не ви­де­ла и ни­ко­гда не уви­дит то­го что ви­жу я. Ко­гда сво­ей по­след­ней осе­нью ба­буш­ка при­ез­жа­ла в сад, она ви­де­ла его мо­гу­чим кра­сав­цем, хо­тя и вор­ча­ла, что все за­рос­ло и ра­бо­тать не­ко­му. Я вспо­ми­наю как ее от­пе­ва­ли в церк­вуш­ке на Ле­нин­ских Го­рах и как ее хо­ро­ни­ли сол­неч­ным мар­тов­ским днем на Вос­тря­ков­ском клад­би­ще, как горь­ко пла­кал я то­гда, хо­тя и по­ни­мал, что ба­буш­ка про­жи­ла свою жизнь пол­но­стью, до дна и Бог по­слал ей лег­кую смерть.

          Сле­зы на­во­ра­чи­ва­ют­ся мне на гла­за и я уже не ви­жу ни по­ло­ман­ных до­сок, ни раз­бро­сан­ных кир­пи­чей, ни сва­лен­ных в ку­чу яб­лонь. Я ви­жу толь­ко ба­буш­ку. Но по­че­му-то не здесь в са­ду, а в на­шей ста­рой квар­ти­ре на Вто­рой Ме­щан­ке. Я со­всем ма­лень­кий и про­шу ба­буш­ку по­ка­тать ме­ня на ка­зач­ках. Ба­буш­ка сна­ча­ла от­не­ки­ва­ет­ся, но по­сле не­дол­гих уго­во­ров со­гла­ша­ет­ся. Я за­ле­заю на ди­ван, а от­ту­да к ба­буш­ке на спи­ну. Вы­со­кая, стат­ная ба­буш­ка при­дер­жи­ва­ет ме­ня ру­ка­ми и, что-то при­го­ва­ри­вая, лег­ко но­сит ме­ня из ком­на­ты в ком­на­ту. Это и есть ка­зач­ки. Я низ­ко­рос­лый и сла­бень­кий ре­бе­нок, вы­но­шен­ный в эва­куа­ции в Куй­бы­ше­ве и ро­ж­ден­ный в Мо­ск­ве в во­ен­ную зи­му 42 го­да, ко­гда по ма­ми­но­му рас­ска­зу на ут­ро по­сле то­го как она при­шла из род­до­ма во­да в ста­ка­не на сто­ле за­мерз­ла, но и я и все мои при­яте­ли из на­ше­го гро­мад­но­го на пол­сот­ни квар­тир ком­му­наль­но­го ко­ри­до­ра зна­ют, что моя ба­буш­ка са­мая вы­со­кая и силь­ная из всех ба­бу­шек. А вот ба­буш­ка в са­ду. За са­мым труд­ным са­до­вым за­ня­ти­ем - по­лет клуб­ни­ку. Вна­ча­ле ба­буш­ка не лю­би­ла сад и да­же не хо­те­ла “го­нять ту­да че­рез всю Мо­ск­ву”. Толь­ко ко­гда в са­ду поя­вил­ся ма­лень­кий до­мик, а в нем печ­ка и мы ста­ли жить в са­ду по це­ло­му ле­ту, в ба­буш­ке про­сну­лась ее де­ре­вен­ская за­ква­ска и она ста­ла без ус­та­ли са­жать, по­лоть, по­ли­вать и очень рев­ни­во вос­при­ни­ма­ла ма­ми­ны аг­ро­куль­тур­ные ука­за­ния, хо­тя и мол­ча при­зна­ва­ла, что ма­ма в се­мье — глав­ная. Ко­гда на уча­ст­ке по­строи­ли Боль­шой Дом, в са­ду поя­ви­лась те­тя Ус­ти­нья — се­ст­ра ба­буш­ки­но­го му­жа, а зна­чит ма­ми­на те­тя.

          Я ви­жу как те­тя Ус­тя дер­жит на ру­ках го­до­ва­ло­го Минь­ку, те­теш­ка­ет его и гу­лю­ка­ет. Минь­ка за­ли­ва­ет­ся та­ким сча­ст­ли­вым сме­хом, что я да­же на­чи­наю рев­но­вать, по­то­му что у ме­ня с На­та­шей он по­че­му-то так не сме­ет­ся. Это про­ис­хо­ди­ло здесь, в двух ша­гах от ме­ня, на ис­чез­нув­шей тер­ра­се. Те­тя Ус­тя за­ме­ча­тель­ная, ба­буш­ка жи­вет с ней друж­но, хо­тя и ста­ра­ет­ся ино­гда по­ка­зать, что она глав­нее. Во­об­ще ба­буш­ка лю­би­ла по­ко­ман­до­вать, толь­ко ко­ман­до­вать то бы­ло не­кем, в жиз­ни ей не вы­па­ло под­чи­нен­ных. Она ро­ди­лась и про­жи­ла треть сво­ей дол­гой, в 86 лет, жиз­ни в де­рев­не Пол­те­вы Пень­ки в со­ро­ка ки­ло­мет­рах от Ка­до­ма, рай­он­но­го цен­тра Ря­зан­ской об­лас­ти; Пол­те­вы по фа­ми­лии по­ме­щи­ка, ко­гда-то вла­дев­ше­го этой де­ре­вень­кой, а пень­ки — пень­ки они и есть, ро­ди­ла здесь пя­те­рых де­тей, двух из ко­то­рых Бог при­брал со­всем ма­лень­ки­ми, де­ла­ла всю де­ре­вен­скую ра­бо­ту, хо­ди­ла мо­лить­ся в цер­ковь и ве­ри­ла в до­мо­вых и сглаз. Ее ма­ма, моя пра­ба­буш­ка бы­ла са­мой на­стоя­щей кре­по­ст­ной и как рас­ска­зы­ва­ла ба­буш­ка жа­ла на бар­щи­ну сер­пом рожь. Ба­буш­ка рас­ска­зы­ва­ла как они хо­ди­ли на бо­го­мо­лье в Са­ров (сей­час там сно­ва от­кры­ва­ют мо­на­стырь), шли пеш­ком, по со­рок верст в день, лап­ти ба­буш­ка не­сла в ру­ках, что­бы они не ис­тре­па­лись в до­ро­ге.

          Как и у боль­шин­ст­ва лю­дей ро­див­ших­ся в кон­це про­шло­го ве­ка, ей при­шлось вся­ко­го хлеб­нуть и мно­го­го по­ви­дать. Ба­буш­ка оп­ла­ка­ла сво­его един­ст­вен­но­го му­жа, Павла За­ха­ро­ви­ча, про­пав­ше­го без вес­ти в опол­че­нии в 41 го­ду в Брян­ских ле­сах, и млад­ше­го сы­на Ви­тю, ко­то­ро­го смер­тель­но ра­нил не­мец­кий снай­пер, ко­гда он сто­ял на по­сту. Он умер в гос­пи­та­ле и ему бы­ло 19 лет. Стар­ший сын Ва­ня то­же умер ко­гда ба­буш­ка еще жи­ла, от ра­ка, но как го­во­ри­ла ба­буш­ка" Он умер по­то­му что две вой­ны про­шел", (т.е. Фин­скую и Оте­че­ст­вен­ную). Ба­буш­ка ни­ко­гда не ви­де­ла мо­гил Павла За­ха­ро­ви­ча и Ви­ти, да и их и нет уже на­вер­ное, так же как она не зна­ет, что ле­жит под па­мят­ни­ком, на ко­то­ром вме­сте с ее фо­то­гра­фи­ей есть и их фо­то с над­пи­сью “По­гиб­ли на фрон­те”. Про­шли те вре­ме­на, ко­гда, гля­дя на де­душ­ки­но фо­то, я ду­мал — “Еще не­сколь­ко лет и я же срав­ня­юсь с ним по воз­рас­ту.” Я уже обо­гнал его, ему бы­ло 49. Те­перь я знаю, как это в сущ­но­сти не­мно­го. Я те­перь стар­ше и ба­буш­ки ко­гда она ов­до­ве­ла. Про­кля­тая вой­на, как мно­го она от­ня­ла у всех. Мо­жет быть да­же Кос­тя с Ми­шей ус­пе­ли бы по­ви­дать и ус­лы­шать пра­де­душ­ку как они по­ви­да­ли пра­ба­буш­ку. Мо­жет быть они вы­рос­ли бы не­мно­го дру­ги­ми, и мо­жет быть по­слу­шав пра­де­да, им бы­ло бы лег­че по­ни­мать де­да и от­ца.

          Ба­буш­кин муж, Павел За­ха­ро­вич, был по де­ре­вен­ским по­ня­ти­ям че­ло­ве­ком об­ра­зо­ван­ным, ведь он ра­бо­тал сна­ча­ла кон­дук­то­ром на же­лез­ной до­ро­ге, а по­том слу­жил в ка­ва­ле­рии, о чем сви­де­тель­ст­ву­ет фо­то­гра­фия в се­мей­ном аль­бо­ме, где ба­буш­ка — де­ре­вен­ская кра­са­ви­ца с ис­пу­ган­ны­ми гла­за­ми си­дит ме­ж­ду двух ще­го­ле­ва­тых ка­ва­ле­ри­стов с шаш­ка­ми, в фор­ме с рем­ня­ми и фу­раж­ках. Ко­гда ба­буш­ка в кон­це два­дца­тых го­дов пе­ре­еха­ла к му­жу- пар­тей­цу, так на­зы­вае­мо­го ра­бо­че­го при­зы­ва, в Мо­ск­ву, она пе­ре­ста­ла хо­дить в цер­ковь, да ка­жет­ся и не очень-то ве­ри­ла в Бо­га, хо­тя ка­ж­дый раз, ко­гда ле­том в са­ду бу­ше­ва­ла гро­за, ба­буш­ка кре­сти­лась и при­го­ва­ри­ва­ла “свят, свят”, а в очень силь­ную гро­зу да­же на­чи­на­ла шеп­тать мо­лит­ву. Ма­ма и па­па все­гда очень мно­го ра­бо­та­ли, с ра­бо­ты при­хо­ди­ли позд­но, при Ста­ли­не Гос­план ра­бо­тал не толь­ко днем. Все хо­зяй­ст­во ве­ла ба­буш­ка. Го­то­ви­ла ба­буш­ка про­сто, по-де­ре­вен­ски, ко­неч­но, без вся­ких под­лив и про­чих за­тей, са­ла­ты и ви­нег­ре­ты де­ла­ла толь­ко под па­пи­ным на­жи­мом, от­но­сясь к ним весь­ма по­доз­ри­тель­но. Сре­ди род­ных сла­вил­ся ее празд­нич­ный пи­рог, ко­то­рый вы­пе­кал­ся в круг­лом чу­де и тес­то для ко­то­ро­го ба­буш­ка ме­си­ла чуть не пол­дня, при­бе­гая к мо­ей по­мо­щи что­бы рас­ка­ты­вать его с по­мо­щью бу­тыл­ки. Это­му ре­цеп­ту она нау­чи­ла На­та­шу и мои вну­ки в сле­дую­щем ве­ке бу­дут его есть и, жуя его вкус­ную пах­ну­щую ко­ри­цей мя­коть, ощу­щать что де­вят­на­дца­тый век — это не так уж дав­но и в де­рев­не Пол­те­вы Пень­ки жи­ла их пра­пра­пра­ба­буш­ка и дру­гие лю­ди, для ко­то­рых вкус­но оз­на­ча­ло то­же, что и для них.

          Ба­буш­ка бы­ла гос­те­при­им­на, но по-му­жиц­ки, мог­ла дол­го и с ду­шой уго­щать че­ло­ве­ка, а по­сле его ухо­да мрач­но за­ме­тить “И за­чем его толь­ко чер­ти при­нес­ли. Все крош­ки подъ­ел”. Ба­буш­ка не прочь бы­ла схит­рить. При раз­го­во­ре с ми­ли­цио­не­ром, а та­кие раз­го­во­ры у ба­буш­ки бы­ва­ли ре­гу­ляр­но, по­то­му что пе­ре­хо­дов она не при­зна­ва­ла, ба­буш­ка по ее вы­ра­же­нию при­ки­ды­ва­лась ду­рой, о чем она по­том с гор­до­стью нам со­об­ща­ла. Ха­рак­тер у ба­буш­ки был труд­ный, хо­чет­ся ска­зать не­ук­ро­ти­мый. Ба­буш­ка все­гда раз­ли­ча­ла сво­их и чу­жих. Свои­ми мог­ли быть род­ные, де­ре­вен­ские, жи­те­ли на­ше­го до­ма, ря­зан­ские, рус­ские. Ев­ре­ев ба­буш­ка при­зна­ла лет че­рез три­дцать по­сле жиз­ни в од­ной се­мье с па­пой и да­же про­ник­лась сим­па­ти­ей ко мно­гим па­пи­ным род­ным, хо­тя и не ко всем. Ба­буш­ка всю жизнь ра­бо­та­ла. Луч­ше ска­зать, ра­бо­та бы­ла для нее са­мой ес­те­ст­вен­ной фор­мой жиз­ни. Да­же са­дясь по­смот­реть по те­ле­ви­зо­ру лю­би­мую пе­ре­да­чу — Клуб ки­но­пу­те­ше­ст­вий с Сен­ке­ви­чем, она за­па­са­лась ку­чей на­шей или дет­ской оде­ж­ды, ну­ж­дав­шей­ся в по­чин­ке или штоп­ке. Дру­гим со­че­та­ни­ем при­ят­но­го с по­лез­ным, а точ­нее - жиз­нен­но важ­ным, бы­ло стоя­ние в оче­ре­дях. Кто в них не сто­ял. Но для од­них это бы­ло по­те­рян­ное вре­мя, лишь слег­ка ком­пен­си­руе­мое чте­ни­ем, а для мно­гих и, ко­неч­но, для ба­буш­ки это был ку­сок жиз­ни с его стра­стя­ми, мо­ра­лью и не­про­стым эти­ке­том.

          Ба­буш­ка за­ме­ча­тель­но го­во­ри­ла. Я по­нял, что бо­га­тая и яр­кая речь — не при­ви­ле­гия лю­дей чи­таю­щих и ин­тел­ли­гент­ных, ско­рее на­обо­рот. Речь че­ло­ве­ка — это что-то очень глу­бо­кое, свя­зан­ное с его на­ту­рой, с нут­ром, как ска­за­ла бы ба­буш­ка. А ин­то­на­ции ее ре­чи я да­же не пы­та­юсь опи­сать.

          По­след­ние го­ды Ба­буш­ка силь­но сда­ла, ко­гда-то вы­со­кая и пря­мая, хо­ди­ла со­гнув­шись, не­ся не­мно­го впе­ре­ди свою по-преж­не­му круп­ную го­ло­ву с за­че­сан­ны­ми на­зад во­ло­са­ми. За пол­го­да до смер­ти Ба­буш­ка пе­ре­бо­ле­ла тя­же­лым грип­пом и не­де­ли две не вы­хо­ди­ла из до­му, что для нее бы­ло очень не­обыч­но, хо­тя в по­сте­ли ее удер­жать все рав­но бы­ло нель­зя, она рва­лась что-то де­лать по хо­зяй­ст­ву. Те­перь я ду­маю, что это был не грипп, а мик­ро­ин­сульт, мо­жет быть по­сле грип­па, пред­вест­ник то­го боль­шо­го ин­суль­та, ко­гда при­дя с ра­бо­ты я за­стал ее ле­жа­щей на по­лу око­ло сво­ей по­сте­ли, не мо­гу­щей под­нять­ся и уже не мо­гу­щей что-ли­бо ска­зать, хо­тя бы­ло вид­но что она уз­на­ет нас. Че­рез две не­де­ли по­сле это­го Ба­буш­ка ти­хо ото­шла на мо­их гла­зах.

          А то­гда, по­сле грип­па, я не­сколь­ко раз за­ста­вал Ба­буш­ку стоя­щей с по­те­рян­ным ви­дом око­ло ко­мо­да, как буд­то ста­раю­щую­ся что-то вспом­нить. По­сле ее смер­ти я на­шел в ко­мо­де за­вер­ну­тые в пла­ток день­ги. То ли Ба­буш­ка от­кла­ды­ва­ла их по обы­чаю на по­хо­ро­ны, то ли они про­сто долж­ны бы­ли оз­на­чать как эко­ном­но она ве­ла хо­зяй­ст­во, я не знаю. Ба­буш­ка ведь бы­ла про­стая и цель­ная ду­ша, со все­ми дос­то­ин­ст­ва­ми и не­дос­тат­ка­ми про­стых душ. Но что мне до них. Я лю­бил ее всю, це­ли­ком, по­ка она жи­ла, и так же бу­ду лю­бить и пом­нить по­ку­да жив сам. На­вер­ное в ней бы­ло что-то еще, что я не мо­гу вы­ра­зить, но имен­но по­это­му мне при­ят­но ду­мать, что и в мо­их жи­лах есть ка­п­ли Ба­буш­ки­ной кро­ви.

          Солн­це уже со­всем опус­ти­лось. Поч­ти ни­че­го не вид­но, толь­ко гро­ма­ды то­по­лей вы­де­ля­ют­ся на тем­ном фо­не. От зем­ли и да­же от брев­на, на ко­то­ром я си­жу, тя­нет хо­ло­дом и я по­ряд­ком про­дрог. По­ра ухо­дить. Я встаю, на­де­ваю тя­же­лый рюк­зак и по­след­ний раз ог­ля­ды­ва­юсь во­круг.

          Про­щай Сад, Про­щай Ба­буш­ка.

 

1984 (95) г.

 

 С О Д Е Р Ж А Н И Е

 

 

 

Вместо предисловия . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . .   3

 

Краткая история жизни Исаака Михайловича С-нина в восьми

     костюмах, двух пиджаках и четырех других предметах

     верхней одежды, рассказанная им самим . . . . . . . . . . . .  . . . . . . .  4

 

Каждому свой шанс  . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 15

 

Отличник Ронин . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  18

 

Котлета по имени Жизнь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . .  25

 

Я хочу умереть . . . . . . . . . . . . .  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 28

 

Прогулка далеко . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . 31

 

 

 

 

 

 

Эксклюзивное издание

 

Редактор — Внутренний Голос

Оформление — MS-Word при участии ClickBook

 

Одобрено к печати Цензурою

Ея Императорскаго Высочества Музы Автора.

Допущено к печати 21.06.96. Вошло в печать 21.06.96. Вышло из печати 21.06.96.

Тираж  100 экз. (не считая самиздатских и пиратских)

Цена: при покупке - 5199 руб., при продаже - 5203 руб. (на 19.06.96),

        в дальнейшем справляться в ближайшем обменном пункте.


[*]  Жена и по совместительству Муза автора